Оруженосец

И, когда он остановился, тишина стала окончательной, всеобъемлющей и всеобщей.
Не надо идти, вдруг подумал мальчишка. Надо скорее вернуться домой. Мысль была отчётливой и ясной.
Пашка упрямо стиснул зубы. Вот ещё. Не хватало испугаться невесть чего, стоя у родной ограды. Нет уж. Он пойдёт в рощу и будет сидеть там, пока не рассветёт совсем!
А всё–таки как–то что–то не так.
  
Это был последний писк разума.
Вздрагивая от холода, Пашка пересёк росную полоску травы и оказался на деревенской улице. Влево она уходила в поля, вправо — собственно в деревню. Прямо шла небольшая тропинка, протоптанная в основном мальчишками, не склонными искать обходных путей, чтобы добраться до лесков и рощ на другой стороне заболоченного распадка. На середине тропинка ныряла в туман. И за низиной — выныривала из него на склон, уходила в рощу. Всё это было уже видно совсем хорошо.
Если не оборачиваться — казалось, что нет ни деревни, ни даже дороги. Может быть, сзади тоже лес?
Пашка обернулся. Солнце ещё даже не начинало всходить, но самый край неба на западе горел алым. Он как раз успеет подняться в рощу, чтобы увидеть восход.
Мальчишка сделал шесть — он считал — шагов — и вошёл в туман с головой. Ещё через семь шагов ноги погрузились в тёплую стоялую воду, и Пашка, нагнувшись, одной рукой подкатал джинсы до колен. Выпрямился.
Прототип главного героя — Пашка-Гараф.
Неподвижная белёсая муть окружала его со всех сторон. Пашка поднял руку, провёл ею по воздуху. Туман завихрился спиралями, которые не сразу рассосались — повисли, медленно раскручиваясь. Пашка написал в воздухе руну «Райдо» — и улыбнулся. Она тоже исчезла не сразу. Мальчишка толкнул её грудью, переходя заболоченную низинку, поболтал по очереди ногами в последней лужице… странно, вода в ней оказалась холодной, да и дно лужицы было не тинистым, а галечным. По очереди поджимая ноги (садиться в мокрую траву не хотелось), натянул, не зашнуровывая, кроссовки. И почему–то вспомнил одну песню группы «Тамлин» — тоже спасибо Олегу Николаевичу… Дикая, скачущая музыка… Пустой женский голос — как будто ветер дует в забытый на камне у заброшенной дороги рог (Пашка подумал и представил себе именно так…)
 
 
 Где твое небо, Тэмлин?! 
 
 Сердце разрублено снами. 
 
 Воин, плененный свирелью, 
 
 Спит под чужими холмами. 
 
 
 
 А высоко над нами 
 
 След от турбин самолета 
 
 И на сияющем шраме 
 
 Солнце янтарным медом. 
 
 
 
 Спит под землей дорога, 
 
 Устлана мягкими мхами, 
 
 Только следов немного 
 
 И завтра совсем не станет. 
 
 
 
 Где твое небо, Тэмлин? 
 
 Сказ превратится в сказку, 
 
 Свет обернулся тенью, 
 
 С тобой не желает знаться. 
 
 
 
 Где твое небо, Тэмлин? 
 
 Где твой народ, о Тэмлин?! 
 
 В снах о прошедших веснах? 
 
 В вами забытом небе 
 
 След от турбин самолета. 
 
 
 
 И, теряя надежду, 
 
 Небо латает дыры, 
 
 Глядя на нас как прежде, 
 
 И тихо прося о мире. 
 
 
 
 Где твое небо, Тэмлин? 
 
 Сказ превратится в сказку, 
 
 Свет обернулся тенью, 
 
 С тобой не желает знаться. 
 
 Где твой народ, о Тэмлин?  [3] 
 
 
Дунул ветер — резкий, холодный, пронизывающий. Туман пополз в сторону, обнажая лощину, поросшую высокой жёлтой травой, жёсткой на вид, которая гнулась под ударами ветра. Пашка расширил глаза.
Сознание выключилось.
Он стоял в этой лощине — рядом с ручейком, бегущим по галечному ложу. Наверху, на склонах, росли голые кусты можжевельника, за ними узкими языками кое–где лежал снег. Пашка долго смотрел на него — весенний, в чёрных крапинах. Потом медленно перевёл взгляд туда, где лощина открывалась на поросшую черным весенним лесом равнину и краешек какой–то горной цепи слева. Над лесом шли чередой несколько дождевых зарядов. Пахло сыростью и холодом. По серому небу тут и там ползли низкие тучи, и только на востоке — именно там, где оно и должно было быть, где Пашка и видел его! — в просвете между горизонтом и слоем туч, всходило алое яркое солнце.
— Что это? — вырвалось у Пашки. — Что?!
В ответ ветер свистнул сильнее, и один из дождевых зарядов оказался — выполз из–за края лощины — как раз над Пашкой.
Как во сне, мальчишка пошёл, скользя и заваливаясь на бок, на выставляемую руку — к выходу из лощины. Он продолжал бормотать, широко открыв глаза:
— Что это, что?..
  
Глава 2,
 
в которой в лотэссэ идёт дождь.
 
Первый же день лотэссэ порадовал мир дождём.
С утра это просто был дождь — совершенно не весенний, настоящий осенний — холодый, нудный; от него, казалось, даже молодая листва на кустарнике и деревьях почернела и пожухла. Потом откуда–то из низин начал выползать туман, закачался на уровне колен человека и так и остался, лениво переползая с места на место, клубясь и шепча. Дождь не перестал.
По Восточному тракту, пустынному, насколько хватало взгляда, ехали двое. Огромные кони то отчётливо щёлкали подкованными копытами по камню, которым в незапамятные времена был выложен тракт, то глухо месили грязь там, где камни исчезли, стёрлись или ушли в землю.
Всадники ехали молча, надвинув на глаза капюшоны длинных чёрных плащей, насквозь промокших, из–под которых только и виднелись что руки в высоких кожаных перчатках, да вставленные в стремена поднятые носки сапог.
Плащи украшали скрещённые серебряные мечи — герб Кардолана. У сёдел, кроме двух парных больших сумок, выглядевших довольно тощими, были закреплены треугольные щиты в чехлах, поднимались длинные пики, украшенные обвисшими вымпелами. У того, который ехал справа, за седлом крепился большой лук в чехле и закрытый длинный тул.
Кони месили туман. Казалось, что они раздвигают его с трудом.
Всадники молчали.
Лес вокруг звучал шёпотом дождя.
Жителям Кардолана — страны, где зелёных лугов и весёлых рощ на речных и озёрных берегах гораздо больше, чем дремучих лесов — должно быть, было неуютно в дождливом лесу на самой границе Рудаура.
— Проклятое место, — сказал тот, что справа. У него оказался звонкий, хотя сейчас словно бы отсыревший мальчишеский голос. — Мне тяжело дышать, Эйнор. Кажется, что захлёбываюсь.
С этими словами он откинул капюшон.
Лицо мальчишки лет пятнадцати — узкое по–нуменорски, с упрямым подбородком, но чуть веснушчатое — было усталым и осунувшимся. Длинные светлые (как раз совсем не нуменорские) волосы потемнели под промокшим капюшоном. Серые большие глаза смотрели замучено.
— Как тут можно жить? — почти с отчаяньем спросил он спутника.
— Тут мало кто живёт, — отозвался тот. Голос второго всадника тоже был совсем молодым. — Враг и чума опустошили эти места, Фередир. А когда–то по этому тракту шли и шли путники и караваны из Линдона в Раздол и обратно, и даже дальше… В лесу стояли деревни, лежали поля и даже цвели сады… За утро мы встретили бы множество гномов, эльфов и людей…  [4]