Эй, дьяволица (ЛП)

Она кивает.
— Ей нужен был уголок, где она могла бы спать.
«И где, возможно, её настигнет покой», — думаю я, ведь именно эти слова высечены на её надгробии.
Тишина.
— Вы сами видели, какой сильной она может быть. Ищите добычу по своим силам, охотники. — Она уходит вслед за гулем, но перед этим, на последней секунде, оглядывается и бросает нам через плечо:
— Если кто-то её тронет, ответит передо мной. Второго предупреждения не будет.
  
Глава 27. Одиночество во взгляде
— Можно узнать, что это сейчас было? — Мама бьет отца кулаком в грудь, когда мы остаемся одни.
Он тяжело вздыхает и перехватывает ее руку, прижимая к своему сердцу.
— Ты же сама видела: это всего лишь ребенок…
— Это гуль, — резко обрывает она. — А мы не благотворительная организация, а охотники.
— Мы семья, — твердо отвечает отец. — И пока я не знаю, как ее убить.
Он кивает в сторону вампирши, которая склонилась над разлагающимся ребенком, разглядывая то, что та показывает ей своими полуистлевшими пальцами.
— Если цена за то, чтобы она не тронула моих близких, пока мы не будем готовы, — это позволить гниющему ребенку играть на кладбище, я готов ее заплатить.
Звучит уверенно и решительно, но между строк читается страх и бессилие. Отец, привыкший знать все, вдруг столкнулся с вопросом, на который у него нет ответа: как защитить свою семью.
— Не знаю почему, но она дает нам время. Если не злить ее, мы сможем этим воспользоваться. Когда придет момент.
В этих последних словах звучит обещание: он ей принесет голову вампирши, но сперва придется запастись терпением.
— Мы могли бы запереть ее и вбивать в грудь по осиновому колу каждый день. — Мамины глаза сверкают жаждой убийства, пока она смотрит на спину вампирши.
— О да, гениальная идея — держать у себя дома разъяренную вампиршу, которая умеет обходить наши защитные системы.
На данный момент они придерживаются теории, что, возможно, у нее есть способность манипулировать электрической сетью в хранилище. Я не собираюсь их в этом разубеждать.
Мама раздраженно фыркает, но возразить нечего.
— Оставь, Изабель, пожалуйста. — Отец притягивает ее к себе. — Ради детей.
Эй, мне, конечно, приятно, что они думают о моей потенциальной смерти, но давайте без этого «дети, дети», ладно?
Мама сжимает кулаки, стиснув зубы, но все же кивает. Отец целует ее в макушку.
— Спасибо.
— Но мы будем следить. — Она скрещивает руки на груди. — Если хоть одна из них доставит нам проблемы — я их прикончу.
Отец смеется. Думаю, он до сих пор влюблен в ее упрямство.
— Меня это устраивает.
Так что остаток ночи мы проводим в дозоре, держа их в поле зрения — мама еще и на прицеле винтовки. Но обе ведут себя абсолютно спокойно. Самая скучная охота в истории.
Ну хоть бы одна потусторонняя мразь попыталась меня убить или откусить что-нибудь жизненно важное!
Может, это и есть их коварный план — довести нас до самоубийства от скуки?
Отец обследует могилу, из которой выбралась гуль, и обнаруживает там гнездо червей. Доме тут же берется за лопату.
Прекрасно. Теперь работа охотников — это давить личинок и караулить гниющий детский труп, который увлеченно охотится на улиток. Альянс бы над нами просто ржал.
На вторую ночь веселее не становится. Пока отец с матерью дежурят на кладбище, мы с Доме отдыхаем. Ничего нового.
На третью — меняемся местами.
После нескольких часов скуки, во время которой самое захватывающее событие — это как гуль-девочка загрызает крысу за два укуса, мне уже не осталось мелодий, которые можно напевать, а Доме… Доме грызет провод.
Не в прямом смысле, хотя в его случае это вполне возможно. Просто у нас так говорят, когда кто-то умирает от скуки.
Наконец, он сдается, усаживается на надгробие, достает ноутбук и начинает делать свои компьютерные дела. Похоже, прямо сейчас он взламывает медицинские базы данных в поисках записей о странных ранах и болезнях.
Я устаю в тридцать пятый раз бросать гнилую палку Постре и решаю размять ноги. Мы с собакой бродим среди могил в тишине, ощущая на губах влажный холод ночного воздуха. Мне всегда нравилась ночь. Ее покой. Ощущение одиночества и отрешенности. Этот застывший момент времени, в котором, кажется, существуешь только ты.
Временами поглядывая в угол кладбища, где вампирша играет с гулем, я тихо пробираюсь к усыпальницам, проверяя двери и решетки в поисках малейшего следа недавнего присутствия.
Ничего.
Разочарованный, но не теряющий надежды, я отступаю… пока что.
На обратном пути мой взгляд цепляется за нечто странное. Среди теней выделяется пятно белого цвета.
Я подхожу ближе.
Хризантема. Ее лепестки, словно сотканные из лунного света, кажутся почти сияющими в темноте.
Я поднимаю цветок. Он свежий.
Возвращаю его на место и замечаю имя на надгробии:
Миллер.
В голове что-то щелкает.
Позолоченная табличка на двери элегантного кабинета.
«Мисс Миллер?» — вопрос, только что пробудившейся гуля.
Я снова смотрю на надпись:
Анжела Миллер
1935–1970
Пусть твой свет ведет нас во тьме.
Проверяю плиту. Бетон крепкий. Ее невозможно сдвинуть. Никаких трещин, никаких следов копания вокруг.
Мы с Постре делаем еще один круг, внимательно осматривая надгробия. Других Миллеров нет. Что странно. Обычно семьи хоронят вместе.
Возвращаемся, прежде чем Доме успеет запаниковать, хотя, учитывая, что он зарыт в свой ноутбук, вряд ли бы заметил мое отсутствие.
Наша вампирша и гуль нарисовали на земле классики и теперь весело прыгают, переговариваясь и смеясь.
Постре носится вокруг, радостно лает, заглядывает мне в глаза, прося разрешения присоединиться к игре.
Я наклоняюсь, чтобы погладить её, и качаю головой.
— Нет, девочка. Они не… подруги.
Бросаю взгляд через плечо, и наши глаза встречаются — мои и дьяволицы. Мы смотрим друг на друга несколько секунд.
«Анжела Миллер?»
Потом отвожу взгляд.
Снова качаю головой и выпрямляюсь.
— Не подруги.
Мы возвращаемся к Доме, который продолжает стучать по клавиатуре. Ну, я же говорил: ни капли беспокойства за своего младшего братишку, который, к слову, выше него на добрых два пальца — важная информация.
Постре устраивается клубочком на надгробии, а я ложусь рядом, кладя голову ей на бок. Полудремлю, наблюдая за мерцающими в вышине звёздами, как вдруг меня подбрасывает от возгласа брата:
— Пердеж ликантропа!
— Чего?! — Резко подскакиваю и хватаюсь за оружие.
— У меня зарядка садится.
— Ты серьёзно? — Я сверлю его взглядом, пытаясь унять сердцебиение.
— Да, блин. — Он выглядит раздражённым.
Я закатываю глаза.
— А ну, дуй домой.
— Чего?
— Да. — Киваю в сторону. — Они за всю ночь ни черта не сделали, да и рассвет уже скоро. Постре и я разберёмся. — Похлопываю по боку своей девочки.
— Ты уверен?
Киваю.
— Вали заниматься своими техно-задротскими делами. Мы тут особо не загружены.
— Супер. — Он не теряет ни секунды, сразу собирает вещи и поднимается на ноги. — Спасибо, компай. Если что… — Он дотрагивается до пейджера, и я понимающе киваю. — Заберу мотоцикл, так что, если понадоблюсь — буду на месте в мгновение ока.
— Давай. — Я лениво машу ему рукой.
Дьяволица слышит, как он уходит, и поднимает на меня взгляд. Мы снова смотрим друг на друга. Девочка вновь отвлекает её.
Я наблюдаю за ними, пока они играют, и наши взгляды время от времени пересекаются. Она делает так каждую ночь, когда просыпается? Развлекает её, чтобы та не натворила бед? Сколько лет она уже бродит среди могил?