Эй, дьяволица (ЛП)
— Ладно, ладно, не будьте так строги с Хадсоном, — снова вмешивается мой брат, и я клянусь, его голос тут же возглавляет мой список самых раздражающих звуков. — Он хороший охотник. — Он снова хлопает меня по спине. — И он чётко выбрал свою цель… Просто перепутал способ, как её пронзить.
Я фыркаю. Нет, он явно не остановится.
— Ты мог бы… мог бы надеть серебряный колпачок на свой… ну, на свой… — Он едва сдерживается от смеха, чтобы договорить. — Новый патент Альянса: прямое проникновение в логово врага.
— Я видел её при дневном свете, ясно?! — я взрываюсь.
— Да, и твой отец тоже её видел. И сразу понял, кто она, — вмешивается мама, снова поворачиваясь ко мне, её взгляд острый, как нож для разрезания вампиров.
Я перевожу взгляд на отца, сосредоточенного на дороге. Он человек немногословный.
— Это об этом вы шептались, когда мы вернулись из её офиса?
— И благодаря этому ты всё ещё жив, — отвечает мама на мой обвинительный тон. — Она могла бы высосать тебя до последней капли, если бы мы не вмешались.
— Постой. Вы следили за мной?
Никто не отвечает, и я стираю ладонью усталость с лица.
— Прекрасно. — Я поворачиваюсь к брату. — Это ты им сказал, что я вышел, и они все за мной увязались? — Тишина. — Вы всё это спланировали ещё на кладбище?
— Мы не знали, с чем имеем дело, но чувствовали её силу. Это было очевидно, — пожимает плечами мама. — Легче всего было отвлечь её.
— Ну конечно, отлично. — Мы уже приехали, и я выскакиваю из машины, едва она останавливается. — Использовать тупого, одноклеточного Хадсона как приманку. — Я оборачиваюсь, чтобы встретиться с отцом взглядом. — Как тогда, с гипорагной, да?
Стукнув дверью, я с яростью направляюсь к дому. Мне больше нечего им сказать, кроме того, что они сволочи, а это я всё же предпочитаю оставить при себе из-за остатка уважения.
Ах да, и что я ненавижу своё второе имя.
— Эй, Хад.
Доме заглядывает в дверь моей комнаты. Я лежу на кровати, а голова Постре покоится у меня на груди, пока я лениво глажу её по спине, всё ещё пребывая в мрачном настроении. Посылаю ему хмурый взгляд, но он, кажется, оставил за дверью свои привычные подколки.
— Если это что-то меняет, я им сказал, что идея плохая.
Он трет переносицу, уставший, вздыхает и, опустив глаза, снова смотрит на меня.
— Иногда я тоже хотел бы, чтобы папа и мама были больше родителями, чем охотниками.
В его голосе звучит такая тоска, что я невольно задумываюсь: а может ли он, в свои тридцать два года, всё ещё живя с ними, чувствовать себя сиротой? Достаточно просто взглянуть на него, чтобы понять — да, может.
Я киваю. Я понимаю, о чём он, хотя меня это не трогало так, как его. Я солдат, воспитанный солдатами. А вот Доме… он всегда был чем-то большим.
Что касается того, что мы до сих пор живём с родителями в нашем возрасте, то для нас, охотников, это нормально: большие семьи, которые стремятся держаться вместе, а не разбредаться. Сплочённая стая лучше выживает. Особняк Веласкесов — это нечто невероятное: полный кузенов, дядей, тёть и дедушек, все они живут вперемешку, как муравейник. Если честно, я не до конца понимаю, почему мы держимся так обособленно. Охотники редко живут такими маленькими семьями. Наверное, не только Доме чего-то не хватает.
— Ты хороший охотник, Хад, — вырывает меня из мыслей голос брата. — Мы все иногда лажаем.
— Спасибо, — отвечаю. Мы редко говорим друг другу что-то подобное, так что такие слова много значат. Уголки моих губ начинают подниматься в слабой улыбке. — Ты думаешь, я хороший охотник, даже несмотря на то, что «одна извилина»?
Он смеётся.
— Думающий одной извилиной, которая болтается между ног, — уточняет он. — Конечно, подумай сам: для интеллектуального недоразвитого ты справляешься весьма неплохо. Ты настоящий пример того, как можно преодолеть все преграды и вдохновить следующие поколения.
— Охотников?
— Нет, интеллектуально недоразвитых.
— Ну, большинство тварей, с которыми мы сражаемся, тоже не особо умны.
— Вот видишь? Поэтому вы и находите общий язык.
Мы обмениваемся последними насмешливыми улыбками, прощаясь.
— Слушай, Доме, — останавливаю его, когда он собирается уйти.
— Что, братишка?
— Ты тоже терпеть не можешь своё второе имя?
Он трет лицо рукой и тяжело вздыхает.
— Я терпеть не могу оба из них.
И тут с ним не поспоришь.
Глава 14. Кошмар, который забываешь
Дом наполняется тишиной, и я пытаюсь уснуть. Но она всё ещё здесь. За моими закрытыми веками. Танцует под луной с копьём, затем обнажает клыки. Спасает меня. Нападает. Целует. Кусает. Её рука, с когтями, сжимает моё горло, а её глаза смотрят на меня. Глаза, которые выглядят человеческими.
Я вскакиваю, хотя едва успел задремать.
Глажу шерсть Постре, стараясь успокоиться, сосредотачиваюсь на биении её сердца, прижавшегося ко мне.
Меня не отпускает одно ощущение — её присутствие. Оно обволакивает меня, душит. Она здесь. В этом доме.
Неспокойный, я встаю с кровати. Босые ноги скользят по полу. Не включая свет и стараясь не шуметь, направляюсь в бронированную комнату, где мы храним оружие и куда положили её тело, чтобы завтра выяснить: либо оно обратится в пепел, либо нам придётся изобретать что-то новое.
С энтузиазмом учёного, обнаружившего разгадку века, тщательно спрятанным за его гордой сдержанностью горца, отец взял образец её кожи с руки для исследования, а также соскоблил что-то с клыков — возможно, яд или слюну. Догадываться могу лишь об одном: следующие дни он проведёт, погружённый в поиски ответа, как вампир мог разгуливать под солнцем. И, похоже, его не сильно заботит вопрос, когда мы избавимся от тела.
Клавиши панели загораются зелёным, когда я ввожу код. Прищуриваюсь, чтобы привыкнуть к темноте. Писк сигнализации звучит слишком громко в мёртвой тишине. За ним следует щелчок замка, а затем моё дыхание и гулкий стук пульса в горле.
Я толкаю дверь. Лунный свет, льющийся через окна коридора, проскальзывает за мной, отражаясь в её глазах. Открытых. Осознанных.
Моё сердце готово выскочить из груди.
В следующую секунду я мысленно аплодирую сам себе за то, что спустился сюда в одних трусах.
Браво, Хадсон, отправился в логово чудовища, вооружившись… ну, своей единственной извилиной. В итоге Доме оказался прав: стоило надеть серебряный наконечник. Чёрт возьми, как же я ненавижу, когда он прав.
Инстинктивно, от испуга, я щёлкаю выключателем.
Прекрасно, Хадсон. Если она не разглядела тебя до этого, то теперь точно заметит, что ты стоишь в одних боксерах. Есть ещё какие-нибудь гениальные идеи для сегодняшней ночи? Вероятно, твоей последней?
Она здесь: вампирша, которую мы так любезно приютили, проявив высший уровень гостеприимства семьи Веласкес-Мюррей.
Она выглядит слабой, что объяснимо: раны, истощение и теллурические защиты дома явно стараются вытолкнуть её. Её одежда изорвана и пропитана кровью. Она смотрит на меня, как загнанное животное. Самое опасное из всех.
С клыками, обнажёнными в угрожающем оскале, она направляет на меня копьё, которое схватила из нашего арсенала. Я поднимаю руки и отступаю. Она не атакует, только продвигается вперёд, вынуждая меня пятиться до тех пор, пока мы не выходим из комнаты. Теперь я не могу оставить её запертой.
Мысль не складывается в слова.
Она должна быть мертва; мы пронзили её сердце.
Я просто встречаю её взгляд, пока она вынуждает меня отступать по коридору. Она идёт неуверенно, опираясь на стену окровавленной рукой, а другой держит копьё.
— Я умираю от жажды, — рычит она и касается шеи, где уже начинает заживать ожог от серебряной цепи.
Я сглатываю. Ну конечно. Она умерла, воскресла, потеряла много крови. И сейчас перед ней — метр девяносто свежих, полных вен.