Птичье гнездо

На стенах лифта Бетси также не увидела рыб. Очень хороший знак, решила она. Стены наверху были выкрашены в бледно-зеленый цвет, совсем не похожий на цвет морской воды, хотя и навевавший мысли о глубине, погружении, потере, угасании, бессилии…
– Розовый номер пользуется большим спросом, – заметила мисс Уильямс, когда они вышли из лифта. – Туда всегда приносят шампанское и букетик роз – для невесты. За счет отеля, разумеется. Такая чудесная традиция.
  
– Они, скорее всего, спрячутся.
– Нам сюда. Последняя комната слева. Чтобы никто не мешал. – Мисс Уильямс тихонько хихикнула.
– Сюда?
– Нет-нет. Позвольте, я постучу. – Она снова хихикнула. – В розовый номер мы всегда стучим дважды.
– Там сказали «войдите».
– Добрый вечер, – произнесла мисс Уильямс, открыв дверь. – Вот юная леди, которую вы ждали, мистер Харрис.
– Добрый вечер, Бетси. – Из другого конца комнаты ей мерзко ухмылялся Робин.
– Нет, нет… – Бетси попятилась на мисс Уильямс, – только не он, только не Робин.
– Прошу прощения? – Мисс Уильямс уставилась на Бетси. – Прошу прощения?
– Я тебе не позволю, никогда в жизни, – бросила Бетси Робину, – и мама не позволит.
Оттолкнув мисс Уильямс, она кинулась прочь из номера.
– Простите ради бога, мистер Харрис, – пробормотала мисс Уильямс, – в розовом номере… кто бы мог подумать…
– Ничего страшного. Видимо, какая-то ошибка.
Бетси слышала, как он бежит за ней по коридору, потом по лестнице. Не споткнуться бы, думала она, только не Робин, так не честно, она столько преодолела, так старалась, только не Робин, так не честно, она никому больше не позволит, скорее, прочь, пока он не догнал, прочь…
– Робин, – повторяла Бетси, – Робин, милый, зови меня Лисбет, Лисбет.
Он бежит за ней? Скрыться в тени, стать невидимой, забежать за угол и исчезнуть, оторваться от него… Он внизу? В дверях? Ухмыляется, раскинув руки ей навстречу? Она может бежать быстрее?
Наконец лестница кончилась. Бетси подскочила к двери, которая вела в вестибюль, и навалилась на нее. За дверью ждал он, ждал ее, как всегда.
– Нет, не надо, пожалуйста, – взмолилась Бетси.
Она увернулась от его руки и, зарыдав, бросилась к двери на улицу.
– Воровка! – громко крикнул чей-то голос.
– На помощь! – крикнул другой.
Он смеялся ей вслед. Бетси на бегу закрыла лицо руками и чуть не упала, споткнувшись о невысокую ступеньку перед дверью. На улице сияли огни, она приоткрыла глаза, но не смела взглянуть назад, потому что слышала его шаги.
– Робин, – твердила Бетси, – Робин, зови меня Лисбет, Лисбет, зови меня Лисбет, милый Робин, зови меня Лисбет.
Она падала, и падала, и падала, и никто не мог ее поймать.
В номере отеля она пыталась собрать в чемодан те вещи, которые еще могли пригодиться. В порыве гнева она искромсала и порвала одежду, шторы, подушки, но теперь у нее в руках сумочка с ключом и нужно торопиться. Бетси – а именно ее стоило опасаться больше всего – могла вернуться в любую минуту. На столе среди сломанных карандашей и разлитых чернил она нашла очень важную записку. Записку следовало спрятать в чемодан, а потом отдать, кому – она пока не знала. Недоумевая, как что-то важное может быть написано на крохотном клочке бумаги, она тем не менее прекрасно понимала: оно не должно попасть в руки Бетси. Ей на миг показалось, будто ценность записки преувеличена, как ценность наперстка или носового платка в детской игре: пока идет игра, к нему приковано всеобщее внимание, как только игра заканчивается, никому нет до него дела. К тому же она не могла прочесть записку. Люди ежедневно держат в руках сотни таких клочков бумаги: реклама сухой чистки занавесок, которую прачечные кладут в пакеты с бельем; ярлыки, подтверждающие чистоту пасхальных яиц; вкладыши в театральные программки, сообщающие, что на двенадцатой странице допущена непреднамеренная ошибка и вместо «мисс такая-то» следует читать «мисс такая-то». Как бы то ни было, прочесть записку она не могла.
Она понятия не имела, кто и зачем написал ее, кому, когда и как ее следовало вручить, однако на всякий случай спрятала клочок бумаги в сумочку. Нужно сделать все возможное, чтобы передать его по назначению, хотя бы потому, что тогда он не достанется Бетси. Она потратила драгоценные минуты, ломая голову над написанным, однако ничего толком не разобрала. Там были какие-то цифры, а еще слова, которые издали казались четкими, но стоило поднести клочок поближе к глазам, превращались в бессмысленные закорючки. Уверенная в особой важности записки, она решила положить ее между купюр в кошельке. Она знала, что, прежде чем расплатиться за конфеты, или журнал, или такси, тщательно проверит деньги, а значит, точно не потеряет заветный клочок.
Пригодных вещей оказалось совсем мало. Все из-за Бетси, с досадой подумала она, если бы та повела себя благоразумно и просто отдала ключ, ничего бы не случилось, и ее одежда, которая, кстати, стоила денег, осталась бы цела, но Бетси коварная и, ко всему прочему, расточительная. Взять хотя бы этот номер в отеле – совершенно лишняя трата, притом чужих денег. Ей хотелось поскорее рассчитаться и покинуть отель, прежде чем персонал обнаружит разгромленный номер. В конце концов, разгромила его Бетси, а отвечать, в том числе за разбитое зеркало, придется ей.
Собрав все, что можно было починить, залатать или хоть как-то использовать, она захлопнула чемодан и огляделась вокруг – ничего не забыла? Затем торопливо надела пальто, подхватила чемодан, сумочку и… замерла на месте. Бетси возвращалась.
Она бросила чемодан, кое-как отыскала в сумочке ключ и метнулась к двери. Не успела она вставить ключ в замочную скважину, Бетси подлетела и с яростным криком вцепилась зубами ей в руку – ключ выпал, и Бетси тотчас его подобрала. Если она позволит Бетси завладеть ключом, то никогда не выберется из номера. Она схватила Бетси за волосы и, дернув изо всех сил, оттащила от ключа. Тяжело дыша, они отпустили друг друга и несколько секунд ждали, словно две дерущиеся кошки. С невероятной скоростью ее соперница снова рванулась к цели, но едва Бетси коснулась ключа, она с разбегу наступила ей на руку.
Она знала: ничто не причинит Бетси боль, ничто не способно ранить эту темную душу. Можно только попытаться ее пересилить. Осторожно, почти с нежностью она одной рукой обхватила горло Бетси и медленным, уверенным движением сжала пальцы. Она не проронила ни звука – берегла дыхание, – а вот жертва заверещала, отчаянно хватая ртом воздух, и впилась в душившую ее руку ногтями. Потом стала брыкаться и рухнула на пол, зацепив ногой провод от ночника. Ночник со звоном разбился – кто-нибудь прибежит на шум, подумала она. Бетси принялась царапать ее лицо, но вдруг вскрикнула: «Мама!» – и обмякла.
Она разжала пальцы и, судорожно дыша, перекатилась по полу туда, где лежал ключ. Затем медленно, морщась от боли, встала, подошла к двери и открыла ее.
– Наконец-то, – радостно заговорила медсестра, – долго же вы спали. Ну как, чувствуете себя бодрой и свежей?
Есть множество комнат с белыми стенами и множество кроватей с белыми простынями, но только в больницах белые стены, и белые простыни, и столик у кровати, на котором стоит стакан воды с соломинкой, и медсестры, которые вот так радостно с вами разговаривают.
– Где? – спросила она и тотчас почувствовала невыносимую резь в горле.
– Не болтаем, – шутливо погрозила пальцем медсестра. – У нас болит горлышко, да? Но мы не будем расстраиваться. Мы хорошенько вымоемся, а потом придет доктор и нас посмотрит. И мы не будем болтать, не будем волноваться, а главное – не будем вспоминать, что случилось. Зачем вспоминать такие ужасы, правда? Давайте-ка чуть повернем головку, чтобы я не задевала царапины на щеке. Вот так. – Отступив на шаг, медсестра простодушно улыбнулась. – Скоро будете хорошенькой, как прежде, – весело добавила она.
  
– Где?
– Где – что? Спрашиваете всякие глупости. – Медсестра засмеялась и снова погрозила пальцем. – Доктор будет ругаться, если увидит, что мы разговариваем. И не похвалит нас за то, какие мы сегодня красивые, не то что вчера, совсем другое дело! Как же все-таки мы хорошо придумали – взять с собой ту записку, – очень хорошо придумали. – Она повернулась к двери и разве что не сделала реверанс. Ее веселое лицо мгновенно стало серьезным. – Доброе утро, доктор.