Воробей. Том 2 (СИ)
— Роспись доходов и расходов империи на будущий год уже готовится, — напомнил министр финансов. — Не тяните с этим.
— Две недели, — подвел я итог. — Через две недели мы должны обладать нужными цифрами. И, Дмитрий Андреевич. Заклинаю. Не экономьте. Деньги мы вам найдем. А вот требующихся экономике страны квалифицированных рабочих — нет. Давайте хотя бы потомкам облегчим жизнь. Перезаложите средств. С запасом. Нам нужны миллионы учебников и плакатов для школ. Помните об этом.
— Несомненно, Герман Густавович.
— И вот еще, господа, о чем я хотел сегодня поговорить, — перешел я ко второй теме заседания. — О нашем с вами облике, как государственных чиновников.
— Станем менять мундиры? — оживился Тимашев. — Есть у меня парочка стоящих идей.
— Нет, Александр Егорович. Не о мундирах. О том, какими нас видят подданные империи. О том, что обыватели скорее поверят всяким гадостям из под пера газетного щелкопера, чем нам самим. Нам нужно отнестись к этому со всей серьезностью, и изменить, наконец, общественное мнение в свою пользу.
— И как же это прикажете делать? — скривился Валуев. — В головах обывателей до сих пор сохраняется образ чиновника, подобный тем персонажам, которых описывает в своих юморесках господин Салтыков. Дескать, мы все — без мзды и бумаги со стола на стол не перекладываем. Дескать, гражданское правление, это последнее место, куда может стремиться уважающий себя молодой человек.
— Именно так, — кивнул я. — И до определенного времени, так все и было. Читатели господина Салтыкова узнают реальных, встречаемых ими самими в присутственных местах чинуш. Да, бы боремся со мздоимством и существуют программы увеличения производительности чиновничьего аппарата. Да, мы бюрократы. Но не мы ее выдумали. Римляне. И, полагаю, ничего лучше для управления большим государством наука еще не изобрела.
— И что же? Предлагаете платить Салтыкову, чтобы он несколько обелил своих персонажей?
— Нет, зачем? Слава Господу, у этого желчного господина не так много почитателей. Иные и вовсе полагают его труды забавными историями. Этакими растянутыми анекдотами. Мы же всего лишь должны информировать общественность о наших деяниях. О тех бедах и проблемах, которые мы ежечасно решаем. О том, что без нас, без армии безликих чинуш в форменных сюртучках, наше общество не в состоянии существовать.
— И как же вы это себе видите? — поинтересовался Милютин. Его в народе не слишком любили. Отставники считали, что его реформы армию только испортили.
— При каждом министерстве и ведомстве должен быть создан дополнительный стол. По связям с представителями газет и журналов. Ну пусть он называется… пресс-атташе. Соответственно, и при канцелярии Совета министров будет такой департамент. Так же, нечто подобное должно появиться при Министерстве двора, с тем, чтоб следить за грамотным освещением деятельности и жизни членов императорской фамилии. Цензуру мы отменили, газетчики тискают на страницы своих изданий совершеннейший бред, а люди всему этому верят.
— И какого же рода работа предстоит этим пресс-атташе? — все еще не понимал идеи Толстой.
— Он должен будет работать с журналистами. Предоставлять в газеты выверенные и интересные простому обывателю релизы. Следить, чтоб писали верно. С теми из писак, кто станет пытаться лить грязь на имперское гражданское правление, общаться. С самыми упорными — никаких дел не иметь, а их газеты оставлять без релизов. Возможно, из личного фонда каждого из министров, в какой-то мере оплачивать щелкоперам правильные материалы. Здесь, при Совете министров, мы непременно так и станем поступать.
— Э-э-э-то что же получается! — взревел Тимашев. — Мы этим бумагомаракам еще и платить должны⁈
— Это уж на ваше личное усмотрение, — развел я руками. — Не считаете нужным, не прикармливайте лояльных репортеров. Но тогда и не удивляйтесь, коли про вас начнут писать всякие гадости.
— Но к чему все это? — выговорил Валуев. — Жили же раньше и без этих вот… Пресс-атташе. Да и не так уж и часто нашего брата поминают в газетах. Там все больше военные победы любят и пышные церемонии. Того же шведского Оскара со всех сторон осмотрели и о том написали. А о хлеботорговой реформе — ни единого слова пока не было. А ведь это, господа — явление! Этакое только раз в сто лет бывает. И молчок!
— А откуда им знать, этим газетчикам, что хлебная реформа так сильно может на жизнь каждого подданного повлиять? — усмехнулся я. — Да и коснется она в первую очередь купцов — перекупщиков. А те уже с лета по углам шепчутся… Что же касаемо того, зачем нам это нужно? Так на то есть две причины. Первая: газеты излишне рьяно освещали мое путешествие на Восток страны, совершенно забывая о других значимых событиях и людях. В результате, у общества сложилось ложное впечатление, что кроме меня, никто больше в Державе не работает. Появись у нас уже этой весной такие вот пресс-атташе, информация к обывателям поступала бы… более равномерно. И пропорционально вкладу каждого министерства.
— Верно говорит Герман Густавович, — рубанул ладонью Тимашев. — Порядок должен быть. Все правильно должно быть.
— А как же, по-вашему, правильно? — скривился Решет. Он отчего-то нашего милого генерала недолюбливал. До откровенной вражды дело не доходило. Но все-таки это предвзятое отношение чувствовалось. От того и отношения между МВД и министерством торговли и промышленности сразу не заладились.
— Согласно предписаниям, — не растерялся старый кавалерист.
— Думаю, правильным будет, ежели наши, министерские столоначальники станут передавать релизы в Совет, — разглядывая какие-то каракули на листах перед собой, выговорил Рейтерн. — А уже здесь станут готовить общий по гражданскому правлению доклад для газет.
— Не хотите, чтоб журналисты попали в коридоры вашего министерства? — догадался Валуев.
— Да, — коротко клюнул носом Михаил Христофорович. — Деньги любят тишину.
— Согласен, — поспешил поддержать Минфин Толстой. — И со списком корреспондентов нужно что-то делать. Негоже будет, если в вашу, Герман Густавович, начнут лезть все кому не лень. Пусть у нашего Совета отдельный подъезд, но все же это императорская резиденция. Допустимо ли будет принижать…
— Видите ли, уважаемый Петр Александрович, — поморщился я. — Предложение Михаила Христофоровича не лишено смысла. Но снова могут начать болтать, что только первый министр у всех на слуху. Иные прочие вельможи станут обижаться на меня. Зачем же вы так со мной? Зачем пытаетесь поссорить с половиной столицы?
— Нет-нет, Герман Густавович, — отмахнулся Рейтерн. — Я не это предлагал. Следует центральный, совминовский стол выделить в другое здание. Не в Эрмитаж же, право слово, щелкоперов газетных приглашать…
— Много чести, — рыкнул Тимашев.
— Полностью согласен с предыдущим оратором, — ожидаемо переобулся Валуев. — Пресс-центр нужен. И он должен быть отделен от министерств и ведомств. Дабы чужие люди не бродили с блокнотами в руках по нашим присутствиям.
— Осталось лишь подобрать директора этого нового департамента, — хмыкнул Милютин. — Я предлагаю позвать Некрасова.
— Известный человек, — улыбнулся я. — Но пойдет ли? Мне кажется, у него собственное журнальное издание? Нет?
— Пойдет, — улыбнулся в ответ военный министр. — Он Трепову на юбилей стихотворную оду собственного сочинения читал. Очень хочет заручиться поддержкой кого-нибудь из власть предержащих.
— Я с ним поговорю, — согласился я. — Известный писатель и поэт — отличный выбор.
— Или можно Каткова из Москвы выписать, — пожал плечами Решет. — Этот точно не откажется.
— Каткова я могу взять на себя, — вскинулся Толстой. Их действительно с известным по всей России журналистом и публицистом связывала совместная работа над концепцией народного просвещения. Так что графа Катков мог и послушать.
— У него же Московские ведомости, — припомнил Валуев. — Как же он их оставит? Там же на нем одном все и держится.
— Не спросим, не узнаем, — парировал Толстой.