Воробей. Том 2 (СИ)
Первую после Урала долгую, на неделю, остановку пришлось сделать в Тобольске. Губернатор, действительный статский советник Георгий Петрович Пелино был мне весьма лестно отрекомендован еще в столице. И не абы кем, а самим Великим князем Владимиром. Причем сделано это было в лучших традициях досье времен Третьего Рейха. Дескать, есть такой человек, характером — стоек, политически предельно благонадежен и активно сотрудничает с Имперской Службой Безопасности. В Сибири не новичок: успел послужить и инспектором училищ, и в розыске крамолы и сепаратизма отметился.
Опасный человек. Не для меня конкретно — что он мне сделать-то может? Только что кляузу какую-нибудь в соответствующие органынаписать. Так и что? Органы они на то и есть, что, при большом желании, на любого управу найти смогут. И безо всяких пасквилей и доносов легко обойдутся. А вот для любого не стандартно мыслящего такие вот господа — настоящая напасть. Этот разбираться не станет — светлая ты голова, выдающийся ученый или изобретатель, или ординарный учитель из третьесортной гимназии крошечного уездного городишки. Сболтнул не в той компании лишнего, вывалил на случайного человека то, что на душе наболело, и готово дело. Причем и в прямом, и в переносном смыслах. Откуда ни возьмись «Не в силах молчать, слыша этакую крамолу» подошьется в папочку, будет заведено следствие и появится вдруг в сибирской глубинке свой собственный революционер. До суда, может, дело и не дойдет, но жизнь человеку изрядно попортить успеют.
Ничем особенным на ниве развития Тобольской губернии господин Пелино не отличился. Строго соблюдал большую часть присылаемых из министреств инструкций и распоряжений, но у Тимашева — министра Внутренних Дел — все-таки за перспективного чиновника не рассматривался. Сам кавалерийский генерал тоже креативностью не блистал, но его все-таки уважали в Свете за занятия искусством и покровительству Академии. О Тобольском губернаторе и в этом отношении никаких известий до столицы не докатывалось.
Мне Георгий Петрович не понравился. Признаться, и Тобольск тоже не слишком впечатлил, но город был хотя бы тем известен, что был первым из образованных русскими на территории Сибири. Пелино первым был только в написании отчетов. Я ему даже в какой-то мере посочувствовал. У чиновника его ранга и без того писанины полно — не все можно перепоручить писарям — а ему еще и доклады в ведомство князя Владимира нужно было успевать строчить.
Вообще-то, я не планировал остановку в Тобольске. Думал, взгляну на новенький — еще года нет, как достроенный — вокзал первого ранга, да и поеду себе дальше. На восток. Не тут-то было. Пристал, как клещ. Вцепился в рукав, чуть не силой наружу, из вагона, потащил. Причитал что-то плаксивым голосом, о том, что, дескать, что же о нем говорить станут, ежели он такого дорогого гостя и на порог не пустил.
Признаться, мне было плевать на то, что там кто о некоем господине Пелино говорить станет. Как говорится: собаки лают — ветер носит. Но тут, не ко времени, припомнились мне рекомендации Владимира Александровича. А вдруг тот спросил бы после: как мне глянулся тобольский губернатор? Что прикажете отвечать? Что редкостная гнида и я в Тобольске даже из вагона выходить побрезговал? Как-то не комильфо…
По случаю, посетил знаменитые на всю Сибирь верфи. До того момента, как датчанин Магнус неподалеку от Томска первый свой пароход на воду спустил, здесь, в Тобольске чуть ли не два из трех речных тягачей строили. Теперь-то, понятное дело, пальма первенства Томску отошла, но это не означало полное закрытие Тобольских верфей. Пароходов Обь-Иртышскому речному бассейну требовалось все больше и больше. С тех пор, как государственных крестьян Алтая раскрепостили, и перестали дергать на всяческие, связанные с процессом выплавления серебра, работы, те просто завалили Сибирь дешевым зерном. Государь не поскупился. На каждого взрослого крестьянина мужского пола, при освобождении, было выделено по двадцать десятин плодородной земли. А это даже по сибирским меркам — вполне прилично.
Да, признаться, тут неосвоенных земель столько, что можно было в и в два раза больше выделить, а все одно в пять раз больше ничейной бы осталось. Это во-первых. А во-вторых, некому здесь землю измерять. Землемер хорошо если при губернском правлении присутствует. Один. А про уездные городки и говорить нечего. Каждый сам, чуть не шагами измеряет, и в присутствие докладывает. Карт достоверных тоже чуть. С ними тоже сверяться — только самого себя обманывать. Дикий край, многие сотни лет так и не колонизированный. Вдоль тракта… а теперь и железной дороги, цивилизация еще худо-бедно как-то теплится. А шагни десяток верст в сторону, и все. Тайга, или степь, где медведь — прокурор, а волки — урядники. Можно месяц ехать, и так ни единой живой души не вст
ретить. Туземные, инородческие племена, тоже к цивилизации не больно-то тянутся. И с пришельцами общаться не стремятся. Можно в сотне саженей от их деревни пройти, и не заметить. А они тебя будут видеть, но на вид не покажутся. Ибо ничего доброго от бледнолицего пришельца не ждут. Вот так вот.
По присутствовал на паре приемов. Оба, что характерно, в мою честь. Мне представляли каких-то людей. Говорили даже — кто это и за что тот удостоился чести предстать пред моими очами. Я не запоминал. Фамилии только, по привычке, слушал. Но раз ничего не откликнулось, значит и след в истории эти люди оставили такой, незначительный.
Не пытался объяснять кому бы то ни было суть налоговой реформы. Не делился новостью о реформе зерноторговли. Старался вообще меньше говорить, и больше слушать. Решил, что лучше пусть этот стукачь четвертого ранга по Табелю отпишет князю Владимиру, будто я редкостный бирюк и молчун, чем прицепится к какому-нибудь неудачно подвернувшемуся слову, и раздует донос на пустом месте. Я и без того, этой своей выходкой с путешествием в одном купе со стариком слугой, чуть не социалистом в их глазах выгляжу.
Попробовал отговориться. Заявил, с надменной рожей, что таков мой каприз, и я, дескать, не обязан о том перед кем-либо отчитываться. Но, чую, не поверили. Все-таки, одно дело старого, заслуженного слугу к столу своему пустить. А после обратно, в третий класс выпроводить. О таких «благодетелях» и в столичных салонах говорят. Мол, прост этот господин. Вон, со слугами за одним столом не брезгует. Но не недели же напролет в тесном загоне паровозного вагона! Все дни напролет, постоянно, видеть эту плебейскую морду. Ощущать его запах… Ужас! Изощренная пытка!
А вот конвой мой приняли весьма благожелательно. В их понимании вице-канцлер империи и должен путешествовать с серьезной охраной. Тем более по столь диким, почти не обжитым местностям.
В общем, сбежал я из Тобольска. Как только приличия позволили мне покинуть прощальный прием, вернулся в гостиницу — тоже, кстати, мой каприз — и велел собирать вещи. Следующим же утром уже был на вокзале. Талонов в сторону Томска в продаже не имелось, но на то мне и надобен административный ресурс, чтоб им пользоваться. Стребовал от начальника станции использовать бронь — специально оставляемые в вагонах несколько мест, на случай экстренной надобности. Купе полностью заполучить не удалось, но я и тому был рад. Лишь бы Пелино не выдумал еще какой-нибудь надобности, чтоб меня в своем городе задержать.
Потом уже, эта непредвиденная задержка в пути воспринималась скорее курьезом, чем неприятностью. Тайна же: по какой — такой острой необходимости Тобольский губернатор ссадил меня с поезда, так мне и не открылась. Видимо, решал Георгий Петрович какие-то свои задачки, меня в подробности не посвятив.
Сибирь катилась мимо вагонных окон. И чем дальше от Тобольска я был, чем ближе к Томску, тем больше на сердце росло что-то странное. Некая комбинация опаски — а вдруг не найду на Родине того, что с такими муками там создавал? — и ликования. Домой-домой-домой — стучали колеса вагона по стыкам рельс. Встречай Томск своего блудного сына!
За несколько часов до прибытия уже места себе не находил. Не мог сидеть, просто. Если бы в моих скромных силах было подтолкнуть, ускорить, натужно пыхтящий паровоз, ей-богу, выскочил бы толкать.