Воробей. Том 2 (СИ)

— И хитрый Бернадот вознамерился, значит, через наши порты свою помощь везти? — догадался Родиславский. — Так у нас тут, Герман Густавович, прямо-таки водевиль какой-то выходит, а не военная драма.
— О, не делайте поспешных выводов, господин статский советник. Драмы еще будут, я вас уверяю! Эта война не закончится за двадцать дней, как прошлая замятня немцев с французом. Теперь-то воевать будут долго, смею вас заверить.
И бойкие мальчишки — газетчики, словно подслушав наш с Родиславским разговор, принялись кричать:
— Экстренный выпуск! Русский Вестник!
— Первая армия Германской Империи остановлена в версте от Нанси!
— Армия Фридриха Прусского заняла Люневиль и вышла к реке Мёрт!
— Германские пушки обстреливают Нанси!
— Экстренный выпуск «Русского Инвалида»!
— Французы взрывают мосты через реку. Наступление германцев остановлено!
— Французская артиллерия стреляет в скопления войск на иной стороне реки!
— Вторая германская армия поворачивает на север! Маршал Базен препятствует переправе через Мёрт-реку!
— Помилуй мя грешного, — перекрестился Родиславский, тут же вынул из жилеточного кармашка медную монетку и жестом подозвал бойкого мальчугана. — Началось смертоубийство!
— И еще долго будет продолжаться, любезный Владимир Иванович. Еще очень долго.
— Как бы и нас…
— А вот этого не будет, — жестко выговорил я. — Нам эта война ни к чему!
В принципе, газету можно было и не покупать. В передовой статье четырехстраничного листка — экстренного выпуска к газете «Русский Инвалид» — витиевато передавалось все тоже самое, о чем кричали пацаны. Потом, кстати, выяснилось, что важнейшие в стране свежие выпуски газет — бесплатное дополнение к статусу гостя в губернаторском доме. Но все-таки, приобрел листок не зря. Сохранил для коллекции. Первая большая война в Европе, обошедшая Россию стороной, началась.
А вот на Тверской время застыло, кажется, в эпохе окончания наполеновских войн. Мы с Государем уже бывали гостями московского «удельного князя» Владимира Андреевича Долгорукого. В семьдесят втором в Москве проводилась международная Политехническая Выставка. В Первопрестольную со всей Державы свезли все, чем страна могла бы гордиться. Естественно, что Николай Второй не мог пропустить такое событие мимо своего внимания, и не посетить мероприятие. Ну а меня захватил с собой, дабы продемонстрировать исключительное ко мне расположение. Ну и чтобы я мог сравнить тот, памятный, Томский, прообраз этого грандиозного события с международным и всеимперским его потомком.
В мире бушевал один из жесточайших финансовых кризисов. Даже старые, отлично и давно себя зарекомендовавшие банки и акционерные общества то и дело объявляли о своем банкротстве. И Россию не миновала чаша сия. В основном, от того что мы с министром финансов успели к тому времени скупить все запасы серебра в новорожденной Германской Империи, и тем здорово сократили денежную массу в стране. Пришлось спешно ввалить в шатающуюся экономику такое количество резервов, что мертвый бы поднялся и пошел. Никогда еще, ни до, ни после того года, кредиты Государственного банка не обходились банкам коммерческим так дешево.
Благо, что этот мир еще не обзавелся пресловутыми СВИФТами и системами быстрых платежей через глобальную компьютерную сеть. Чего уж там; я припоминать то о тех чудесах стал с трудом. Но это не мешало мне несколько снисходительно относиться к кажущейся сложности финансовой системы образца последней четверти девятнадцатого века. Простое лечение от давно известной болезни: в разумных пределах вливание денежной массы, при одновременном поддержании курса бумажной валюты, приводит, знаете ли, к удивительным результатам.
И вот, пока весь мир, кроме разве что Германии, трясло от ужаса перед нашествием новой волны банкротств, мы устраивали выставку достижений имперского хозяйства. А за одно, знакомились с недавно принявшим пост новым московским генерал-губернатором, князем, Владимиром Андреевичем Долгоруким.
Резиденция генерал губернатора располагалась в здании Моссовета. Все смешалось в доме Облонских? Ну да, как же иначе, если я прожил жизнь в далеком — сто пятьдесят лет тому вперед — будущем, умер, отбыл неисчислимую вечность в Чистилище, и был возвращен в тело молодого чиновника сюда. Во вторую половину девятнадцатого века. Более десяти лет назад…
 
Господи, как бежит время! Каким смешным и наивным кажусь я сам себе, взирая с высоты прожитых уже в этом времени лет, на того светловолосого немчика, что следовал заснеженным трактом к своему назначению исполняющим должность губернатора Томской губернии. Ах, какие планы я строил. Ах, как морщил лоб, припоминая пути и вехи развития мира и страны, знакомые по школьным учебникам и лекциям в Высшей Партийной Школе. Ах, как мечтал забраться на самый верх, и все-все-все изменить. Преобразовать и улучшить…
Бывал я и в мэрии Москвы. Ну это в мое то время здесь, на Тверской, в этом самом здании располагалась мэрия столицы. А до нее, здание занимал Моссовет. Что, в принципе, то же самое, только в другую историческую эпоху.
Хотя, вру. Дом тот, да не тот. Через полтора века он и повыше на два этажа, и положение относительно площади несколько другое занимает. То ли в тридцатые, то ли в сороковые годы двадцатого века особняк здорово передвинули, расширив, таким образом, площадь. И, кстати, не слишком позитивное окружение — политическую тюрьму, пожарную часть, вытрезвитель и морг — с Тверской выселили. Тем не менее, дворец остался таким же легко узнаваемым.
Теперь, в девятнадцатом веке, он только что пониже, да выкрашен не в агрессивно-алый, а уставной желтый. И бравых милиционеров-полицейских сменили не менее бравые солдаты московского гарнизона и городовой.
Конечно, по случаю скорого прибытия короля Оскара, фасад украшали имперские флаги, а по площади кругом гарцевали усиленные наряды полиции верхом. Да над металлическим козырьком, над парадной «цвела» трехцветная — бело-сине-красная — тканевая розетка.
К слову сказать, Тверская улица Москвы никогда не была особенно многолюдной. Застроена была преимущественно двухэтажными, пережившими наполеоновское нашествие, домиками, жилых среди которых было не много. Как уже говорил, с особняком генерал-губернатора соседствовали аптека, морг, пожарная часть и тюрьма для политических заключенных охраняемая жандармами. Плюс… или, скорее, минус — по этой улице ранним утром золотари вывозили бочки, наполненные дурно пахнущим содержимым. От чего запах, ничего общего с розами не имеющий, сохранялся в воздухе чуть ли не до обеда.
Впрочем, внутри здания такой проблемы не существовало. Строители ли, архитектор ли что-то напутали, и в холодное время года в доме губернатора было прохладно. Помещения были, конечно, снабжены многочисленными печами, а иные и каминами, но справлялись они плохо. Зато отлично работали в качестве вентиляции. От того воздух в особняке всегда был сухим и свежим.
Парадная, двери которой распахнул перед нами с Родиславским дюжий швейцар — Долгоруков, сам не особенно рослый, имел определенную слабость к высоким людям. Что его адъютанты — офицеры из полков московского гарнизона, что чиновники канцелярии, что прочие служители — все отличались изрядным ростом и статью.
Парадная лестница прямо от входа вела к Белому залу — обширному помещению, где губернатор частенько устраивал пышные приемы и балы. За этим, первым, есть еще Голубой и Красный, но их с лестницы не разглядеть. А вот этажом выше — вотчина самого. Его рабочий кабинет, помещения для порученцев и высших чиной статского управления. Сама собственно канцелярия — многочисленные письмоводители, писари и столоначальники располагались в полуподвале. Они, кстати, и жили здесь же, в боковых, «смотрящих» на внутренний двор особняка, флигелях.
Но мы с Владимиром Ивановичем направлялись именно что в кабинет Долгорукова, в котором, как говорят, никогда не закрывались двери. И злобного цербера-секретаря у князя никогда не было, а курившие на лестничной площадке офицеры на нас и вовсе никакого внимания не обратили.