Мой (ЛП)

      У Реми все еще идет кровь, и в процессе боя его тело получает несколько ударов.
Я ненавижу, ненавижу, ненавижу, когда он получает травмы, не смотря на то, что это моя работа - помогать ему восстановиться. Он смеется, сплевывая, почти наслаждаясь этим.
Кошмар боя прошлого сезона что-то со мной сделал, и наблюдать за этим - убивает меня снова и снова.
      Мой страх вырос и воспалился, а сегодня он подавляющий. На мгновение, моя голова чуть-чуть кружится, но в то же время я уверена, что адреналин держит меня в сознании, держит мое тело готовым к тому, чтобы защитить его.
      Мясник снова встает, наносит еще один удар в лицо, и у Ремингтона откидывается голова, но его тело прочно остается на месте. Мое дерево всегда прочно стоит. Он размахивается, и наносит в ответ более сильный удар. Оба мужчины сцепляются, затем отталкиваются друг от друга и Ремингтон снова нападает, сейчас кровь на его лице идет ручьями, когда он снова начинает – бух, бух, бух!
      Его быстрые, последовательные удары заставляют Мясника отступать. Толстяк опирается на веревки позади него, но отказывается падать. Реми заводит его в угол, его грудь блестит от пота, а мышцы пульсируют, когда он наносит очень сильные удары Мяснику в живот, а затем в лицо.
      Мое дыхание ослабело. Страх разъедает мои внутренности вместе с другими противоречивыми ощущениями, такими, как невероятное возбуждение, всегда охватывающее меня, когда я наблюдаю, как он сражается. Он такой зрелищный. Мощность его тела, пульсация его мышц, идеальные изгибы, когда мышцы напрягаются и расслабляются. Ремингтон использует одновременно ум и интуицию в борьбе. Кажется, будто он планирует сюжет и затем просто действует соответственно ему. Но больше всего кажется, будто он живет моментом. Любит это.
      Сейчас он с сосредоточенным лицом избивает Мясника, пока мужчина не грохается в красную лужу возле его ног. В буквальном смысле - у его ног. Его лицо плюхается на ботинки Реми.
Губы Реми изгибаются в удовольствии от увиденного, и он отступает, поворачиваясь всем телом в мою сторону.
      — РАЗРЫВНОЙ! — кричит комментатор, и когда руку Реми поднимают вверх, его взгляд, наконец, направляется на меня.
      У меня останавливается пульс. Исчезает шум. Даже не чувствуется сердцебиение. Это глупо, насколько сильно мне это нужно, но когда он, наконец, поднимает руку, поворачивая голову ко мне, и его отчаянные, злые, голубые глаза останавливаются на мне, я вздрагиваю на сидении.
      Его взгляд отчетливо собственнический и яростный, капля крови стекает на веко с пореза на брови, кровь капает с его носа и губ.
И когда рефери его о чем-то спрашивает, он кивает, и они зовут к нему другого бойца.
      — Да, теперь ему нужно истратить свою ярость, - бормочет Пит себе под нос.
Когда я это слышу, сквозь меня проносится новый ураган нервов. Клянусь, если бы я не знала Реми лучше, я бы подумала, что он делал это только для того, чтобы помучить и наказать меня.
      Эндорфины не дадут ему почувствовать боль. На самом деле, он так горд и энергичен из-за того, что неустанно учил свое тело принимать их. Он постоянно доводит тело до предела, и думаю, что его болевой порог может быть выше, чем у любого другого спортсмена, которого я встречала. Но мои собственные ограничения выходили за пределы до наступления вечера.
      Ремингтон делает несколько попаданий по новому парню, используя отличные комбинации ударов, но хоть Райли и попытался подлечить его в углу, кровь продолжает стекать у него по лицу.
      Оба бойца обмениваются сильными ударами, и вдруг, ринг становится водоворотом перемещающейся плоти и твердеющих мышц. Я отслеживаю Реми по чернильным браслетам на его бицепсах, когда он наносит то, что Райли называет "удары пачками". Один он наносит под ребра, один в челюсть, и затем наносит правый хук, его самый мощный удар.
Его противник раскачивается, спотыкается и падает, распластавшись.
 Толпа кричит.
 — РРРРРРРАЗРЫЫЫВНОООООЙ! Дамы и господа, ваш победитель, еще раз! Раааазрыывнооооооой!
 
 Я так измучена. Я превратилась в желе, “Джелло” [7], такое же мягкое и глупое.
— РАЗРЫЫЫВНОООЙ!
      Такое чувство, что это длится вечность, но на самом деле, дорога в лимузине из “Андерграунда” в отель длится около двадцати минут, и мои ноги трясутся, когда мы забираемся в машину. Все мои чувства кричат, чтобы я позаботилась о своем мужчине, когда он плюхается в сиденье напротив моего, в то время, как злая часть меня все еще хочет ударить его, потому что . . . какого черта там происходило?
      — Чувак, какого черта ты делал? — начинает Райли, звуча так же озадаченно, как я себя чувствую.
      — Вот, держи, Рем, — Пит передает ему пакет геля для его челюсти. — Думаю, на порез на брови нужно наложить шов.
      — Как ты себя чувствуешь, парень? Хорошо чувствовать, когда из тебя выбивают дерьмо? — спрашивает тренер в полном негодовании, выпрямляясь на своем месте. — Где, черт возьми, была твоя игра?
Ремингтон отставляет пачку геля и смотрит прямо на меня, неподвижно сидящую на сидении напротив него.
      Он одет в свои серые спортивные штаны и в удобную красную толстовку, капюшон на его голове для того, чтобы выровнять температуру тела. Он, большой и тихий, раскинулся на сидении, но у него идет кровь из носа, из губ, из пореза над бровью. Его лицо, как месиво. Когда я смотрю на это, кажется, будто в моем желудке образовалась бомба. И все же он смотрит на меня ясными наблюдательными голубыми глазами.
Думаю, что должна привыкнуть к тому факту, что мой парень зарабатывает на жизнь получением ударов, но я не могу. Я не могу сидеть здесь и видеть его лицо, кровоточащее и опухшее, не желая побить того, кто это сделал. Мне очень сильно хочется что-то ударить, и меня трясет от необходимости протянуть руки, обнять и привлечь его к себе, пока я мысленно считаю минуты до нашего прибытия в отель.
      Слышу, как Райли говорит мне: 
      — Брук, давай поменяемся, чтобы ты смогла позаботиться о нем.
Вскакивая со своего места, сажусь справа от Ремингтона и начинаю быстро копаться в его сумке с вещами, извлекая оттуда свои пакеты спиртовых тампонов, мазь и бинты.
      — Давай я попробую излечить тебя, — шепчу я ему, и мой голос, о Боже, он звучит так интимно, даже не смотря на то, что все в машине наблюдают. Просто кажется, что я не использовала никакого другого тона, кроме этого, низкого и жесткого от эмоций.
      Он полностью поворачивается в мою сторону, позволяя мне дезинфицировать раны, а его взгляд . . . я могу его чувствовать, блуждающий, любопытный, ощутимый, направлен на мое лицо, когда я смазываю мазью ту часть его губ, на которой всегда образуются порезы - мясистую часть нижней губы. Я инстинктивно прикусываю собственную губу, втирая мазь в его. Боже, я ненавижу, когда ему причиняют боль.
      — И бровь обработай тоже; выглядит немного глубоко, — указывает Пит.
      — Да, я вижу, — отвечаю я все еще тем голосом, которым не хочу говорить прямо сейчас, но вроде как не могу изменить его. Я пытаюсь умело действовать руками, но они очень дрожат, и тепло, исходящее от тела Ремингтона, такое горячее после боя, полностью окружает меня, как иногда его руки. Его быстрое дыхание достигает моего виска, и у меня все силы идут на то, чтобы подавить в себе желание наклониться ближе и вдохнуть это в себя, просто чтобы успокоиться, зная, что с ним все в порядке. И он, по крайней мере, дышит. Все еще полна адреналина, я направляюсь к ране над его глазом и закрываю порез двумя пальцами. Боже. Я не могу находиться так близко к нему. Сотни маленьких мурашек бегут по моим пальцам и рукам, прямо в мое пульсирующее маленькое сердце.
      Втянув воздух, я нежно прижимаю порез, осматривая остальную часть лица . . . и натыкаюсь на голубые глаза, полностью сосредоточенные на мне. У меня внутри все сжалось.