Владимир Мономах, князь-мифотворец
Помимо известий «Повести временных лет» о русско-византийской войне 1116 г. московским книжникам, несомненно, был известен апокрифический рассказ о дарах, присланных Владимиру Мономаху Мануилом Комнином, который мог дать импульс к развитию идеи о передаче из Византии на Русь «царских» регалий. В легенде о «Мономаховых дарах» имя Мануила Комнина было заменено именем Константина Мономаха, и, таким образом, место одного анахронизма занял другой, поскольку назвать Владимира Мономаха современником Константина Мономаха или Мануила Комнина можно лишь с большой натяжкой, так как Константин Мономах умер примерно через полтора года после рождения Владимира (11 января 1055 г.), а Мануил Комнин к моменту смерти Владимира Мономаха в 1125 г. был ребенком. Однако этот факт, по всей видимости, не смущал ни создателя легенды, ни лиц, модифицировавших его произведение, поскольку, как заметил еще В.О. Ключевский, «тогда мыслили не идеями, а образами, символами, обрядами, легендами» и к прошлому «обращались не для объяснения явлений настоящего, а для оправдания текущих интересов, подыскивали примеры для собственных притязаний» {382}.
В результате произошла серьезная трансформация представлений о русско-византийской войне 1116 г., а само появление прозвища «Мономах» стало связываться не с тем обстоятельством, что оно было родовым именем матери Владимира, а с преданием о передаче киевскому князю царских регалий, под которыми подразумевались регалии московских князей, имеющие достаточно позднее происхождение.
Первые документальные свидетельства о «шапке золотой» и о бармах появляются лишь в 1339 г. в «духовной грамоте» (завещании) московского князя Ивана Калиты (1325–1340) {383}. О «шляпе» и о бармах Мономаха написал в своих записках и немецкий посол Сигизмунд фон Герберштейн, посетивший Москву в 1517 и 1526 гг.: «Шляпа на их языке называется schapka; ее носил Владимир Мономах и оставил ее, украшенную драгоценными камнями и нарядно убранную золотыми бляшками, которые колыхались, извиваясь змейками».
Герберштейн воспроизвел официальную московскую версию происхождения шапки (хотя исследователи высказывают сомнения в аутентичности существующей «шапки Мономаха» и «шапки», описанной Герберштейном). О бармах немецкий дипломат написал следующее: «Бармы (Barmai) представляют собой своего рода широкое ошейное украшение (torques, Stollin) из грубого шелка; сверху оно нарядно отделано золотом и драгоценными камнями».
Также Герберштейн привел в своих записках версию их появления на Руси: «Владимир отнял их у некоего побежденного им генуэзца, начальника Каффы» {384}. Эту версию появления барм в XVI в. повторил польский хронист Матей Стрыйковский, а в начале XVII в. шведский историк Пер Перссон (Петр Петрей).
Показательно и то, какую эволюцию в представлениях исследователей претерпела трактовка «шапки Мономаха»: если до конца XIX в. под влиянием легенды о «Мономаховых дарах» «шапку» рассматривали как памятник византийского искусства, то на рубеже ХIХ-ХХ вв. сложились предположения о том, что она является памятником культурного влияния Ближнего Востока или Средней Азии. В результате «шапка» стала рассматриваться как артефакт эпохи золотоордынского господства на Руси. Примечательно, что для согласования этой гипотезы с легендой о «Мономаховых дарах» на первых порах было выдвинуто предположение о том, что «оригинальная шапка», присланная Владимиру Мономаху из Константинополя, была утрачена и ее место заняла шапка, подаренная московским князьям одним из ханов Золотой орды.
Существуют комбинации этих подходов, которые позволяют подходить к рассмотрению шапки как продукту мультикультурного симбиоза. Но даже в том случае, если шапка рассматривается как артефакт византийской культуры, подобная точка зрения, как правило, сопровождается серьезными оговорками. Так, одна из современных точек зрения предполагает, что «происхождение ряда регалий, включая и золотую Шапку, имеет отношение к Кафе, где мог быть приобретен византийский “раритет”» {385}, но в то же время подчеркивается, что никакие реалии облика шапки «нельзя связать с эпохой Х-ХП веков и свойственными ей головными уборами» {386}.
Сложная техническая конструкция шапки говорит в пользу поэтапного формирования ее внешнего вида. Основа ее была сработана не раньше XIII в., а отдельные элементы (например, появление опушки) являются еще более поздними дополнениями. Так что главная регалия русских великих князей и царей — до появления в XVIII в. императорской короны — не может быть связана с древнерусским периодом.
Наконец, так называемый трон Мономаха в Успенском соборе Московского Кремля, украшенный сценами из «Сказания о князьях Владимирских», как показал известный историк московского быта И.Е. Забелин, был изготовлен в середине XVI в. при Иване Грозном {387}.
Таким образом, соотнесение всех этих артефактов с именем Владимира Мономаха являлось лишь данью традиции, господствовавшей в Московском государстве, в которой киевский князь стал одним из действующих лиц политического мифа, имевшего мало общего с реалиями XII столетия.
Эпилог
Итак, какую же характеристику мы можем дать Владимиру Мономаху на основании всех рассмотренных фактов?
Итоговая характеристика князя получается несколько двойственной. Эта двойственность отчетливо видна даже в «Поучении» Мономаха, где первая часть, представляющая «идеальный тип» князя в духе «христианского гуманизма», вступает в определенное противоречие со второй его частью, где описываются походы и подвиги. Двойственный характер деятельности Мономаха просматривается и в созданном им «Уставе». Быть может, не так заметна двойственность образа Мономаха на страницах «Повести временных лет», но объективность ее свидетельств, как мы заметили выше, в ряде случаев вызывает серьезные сомнения, и эти сомнения, еще более возрастают, когда мы знакомимся с теми пассажами о Мономахе, которые находятся за пределами «Повести…» в текстах, сложившихся на протяжении XII в. и отраженных в Ипатьевской, Лаврентьевской и сходных с ними летописях.
Эту двойственность деятельности Мономаха можно объяснить двумя способами: либо как результат отклонения «реальной политики» князя от идеального образа правителя, созданного в первой части «Поучения», либо как результат политической эволюции Мономаха. В том, что такая политическая эволюция имела место, нет никаких сомнений: достаточно обратить внимание на факты его взаимоотношений с другими князьями, чтобы понять, что характер действий Мономаха менялся в зависимости от требований «реальной политики», в соответствии с которыми он мог пойти на те или иные уступки. Однако с того момента, как в 1113 г. он стал киевским князем, таких уступок становилось все меньше, а место декларируемых прежде политических принципов занимали династические интересы, для оправдания которых княжеским летописцам достаточно было подобрать подходящее обоснование, как правило относившееся уже не к правовой, а к моральной сфере. И сам Мономах, и близкие к нему интеллектуалы (типа Сильвестра) были в значительной степени мифотворцами, поэтому нет ничего удивительного в том, что мифотворцы более позднего времени, являвшиеся специалистами по «плетению словес», под влиянием того колоритного образа князя, который сложился в древнерусской традиции, сделали Владимира Мономаха главным героем разрабатываемого ими мифа «перенесения империи» на Русь.
Мифический образ князя, который сегодня мы можем наблюдать в дошедших до нас источниках, таит в себе некоторые противоречивые черты, хотя эти противоречия не столь очевидны, как противоречия в образах его европейских современников. Этим мы обязаны тому обстоятельству, что до наших дней сохранилась лишь ветвь древнерусской летописной традиции, отражающая тенденцию, выгодную Мономаху, тогда как памятников историописания, которое было бы оппозиционно настроено к Мономаху, не сохранилось. Но и того, что мы продемонстрировали в этой книге, вполне достаточно, чтобы понять, что Мономах был далеко не таким идеальным правителем, каким он пытался себя представить.
