Запасный выход

Этот видик был примером продуманного перевода живого в неживой продукт без особого контакта. А я вот со своими жердями еще и коня в глаза не видел, а уже вступил с ним в какой-то необыкновенно плотный контакт, дыша березовым запахом, забивая себе мышцы предплечий, любуясь ровно отесанным деревом.
Я думаю об этом коне, пока руки работают, представляю его себе. Коня, которого зовут Белфаст, для друзей – Феня. Спортивный конь, троеборец, которого после травм перевели на выездку, а потом еще год он был в прокате.
Мы с Любкой уже немного разобрались, что такое троеборье в конном спорте, что такое выездка и в чем ужас проката. Пока я тюкаю топором, она сидит в интернете и читает всякую развивающую литературу по коням, слушает лекции по психологии лошади.
Итак, гнедой двадцатилетний конь Феня буденновской породы завершил свою спортивную карьеру и вышел на пенсию. Будет проводить эту пенсию у нас. У нас будет жить пятисоткилограммовое существо и вступать с нами в контакт.
Еще, помимо заготовки жердей, в апреле я сделал прививку от ковида.
Май
Стройка и лошади в моей жизни
Первого мая я вытащил бетономешалку из кабинки летнего душа, где она коротала зиму. Наточил лопаты, прокинул удлинители в дальний от дома угол участка, где предполагается теперь катух для коня, сарай для сена и левада. Вбил колышки и протянул между ними шпагат, размечая на земле контур строения размером четыре на девять.
Затем отправился в райцентр и сделал покупки:
гвозди длиной 80, 150 и 200 миллиметров,
саморезы длиной 70 и 150 миллиметров,
цемент М500,
цепную электропилу взамен старой, прожившей долгую трудовую жизнь,
тачку взамен старой, также прожившей долгую трудовую жизнь,
сварочный аппарат «Ресанта-190»,
маску, перчатки и электроды для сварки,
утеплитель минераловатный,
диски для болгарки,
раствор «Антигниль» для дерева,
шпильки на 6 и на 8 миллиметров с гайками
и шайбами,
скобы строительные,
скобы для степлера,
уголки,
биты для шуруповерта, которые всегда теряются,
пленку для паро– и гидроизоляции,
краску «Акватекс» и кисти.
А после обеда с пилорамы от Юрия Ивановича приехал материал: брус, тес и доска-пятидесятка. И мы с сыном Васей, приехавшим на майские праздники, стали таскать и укладывать этот материал.
Васю ждет ЕГЭ, он дохаживает последние денечки в свой лицей и уверяет, что готовится к экзаменам. Васе семнадцать лет, окружающий его мир мал, быстр, текуч и изменчив. Все прочное, на что можно опереться, безнадежно устарело. Все, на что хотелось бы опереться, пока не затвердело, чтобы служить опорой. Не захрясло, как говорят некоторые здешние люди о схватывающемся бетонном растворе.
– Тебе нравится запах свежих сосновых досок? – спрашиваю я Васю, когда мы заканчиваем носить сырой шестиметровый брус сто на сто пятьдесят и утираем лбы.
Так, на всякий случай спрашиваю, чтобы просто вместе порадоваться во время совместной работы, вместе подышать смолистым запахом. Людям обычно нравится этот аромат, если только они не отходят после многодневного запоя, когда от скипидарной составляющей запаха может бросить в леденящий пот.
– Нет, не нравится – отвечает Вася и рассеянно глядит на меня, но, кажется, не очень хорошо различает.
Ему семнадцать лет, и в каждый момент весь мир, оборотясь, смотрит только на него, великого и никчемного, прекрасного и незаметного, восхищенно наблюдает за каждым его движением, чтобы поиздеваться и зачморить при случае. И Вася вместе со всем миром так же не сводит с себя глаз в любви и отвращении. Где уж тут различить примелькавшегося родителя?
Трудно жить, ни на секунду не сходя с подмостков, если пока что из достижений, из реальных, по твоему мнению, достижений, ты можешь похвастаться только тем, что подруга твоего друга имеет в «инсте» двадцать тысяч фолловеров. Те твои достижения и таланты, о которых твердят родители, не повышают твой статус в этом трудном мире.
  
Свет рамп бьет Васе в глаза, а я, неразличимый, нахожусь там, в тени огромного зрительного зала, и плохо понимаю: он говорит со мной или читает роль. Мне вообще театр не очень по душе.
Есть и другая проблема – Любка меня раньше часто упрекала, что я не различаю, когда мне говорят «нет» в смысле «нет», а когда «нет» означает, что я должен быть настойчивей. Это регулярно доставляло ей неудобства.
Она не винит меня. Она предполагает, что я плохо считываю невербальные сообщения, язык тела, намеки, слабо ориентируюсь в том, что по умолчанию принято или не принято всеми. Не замечаю, как девушки строят мне глазки, например. Ну хорошо, когда-то раньше строили. Или, может, это до сих пор иногда случается? Не могу точно сказать.
Она говорит о некоторой моей аутичности и объясняет тем, что чувствительность к какому-то спектру сигналов у меня отсутствует или слабая.
И вот я не могу распознать: моему Васе действительно не нравится чудесный смолистый запах досок или он хочет мне что-то продемонстрировать? Возможно, ему не нравится сам запах, а возможно, то, что его отец безнадежно отстал от жизни, свалил из Москвы и сидит в деревне, как мухомор. Со стороны это выглядит, наверное, именно так: свалил и сидит, как мухомор.
Может, стоит предложить Васе вместо сосновых досок понюхать дубовые? У меня есть прекрасные дубовые плахи, стоят в дровянике. Я напилил их с осени – они не такие свежие, но продолжают благоухать. А может, он просто сердится, что его оторвали от телефона с просьбой помочь с пиломатериалом? Отказать папе неудобно, а таскать неохота. А тут еще придется на глазах у всего мира идти в дровяник и нюхать, прости господи, дубовые плахи.
Мы с ним немного разные. Сидели как-то на берегу реки Оки, встречали летний вечер и передавали друг другу бинокль. Я смотрел на бобров, как они плавают и выбираются на берег, сидят у глинистого откоса и почесывают животы. А Вася с не меньшим интересом разглядывал отдыхающих на противоположном берегу людей, как они бродят босиком по песку, плещутся на мелководье, ездят на квадроциклах и играют в мяч.
Итак, Васю пока что не привлекают бобры, запах сосновой смолы, оседающие в деревне мухоморы. Когда мы заканчиваем с брусом и доской-пятидесяткой, я его благодарю и отпускаю. Тес на следующий день таскаю сам, тес легкий. Правильно это или нет? Ну, если ребенок не хочет по какой-то причине конфету, зачем ему совать эту конфету в рот? Я строил себе дом, я построил террасу, построил баню и теперь снова нахожусь в радостном возбуждении от предстоящей работы. Я предвкушаю сладость конфеты. Моя душа с готовностью откликается на слова Генри Торо: «Неужели мы навсегда уступили плотникам радость строительства?»
А его душа откликается на что-то другое. И главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – не раздражаться, главное – просто потерпеть и не раздражаться.
Прошлым летом я волевым порядком подрядил Васю строить сарай, помогал ему, строил вместе с ним и развлекал как мог во время работы. Я смотрел, как он все время колеблется между азартом работы и желанием бросить это гнилое дело и спокойно почилить. Теперь настало время дать закваске подняться. Грустно представлять, что я, возможно, не смогу больше послушать приятный перестук сыновьего и отцовского молотков: дрожжи могут оказаться испорченными или заработать слишком поздно для меня. Но и торопить, наверное, не стоит. Главное – не торопить и не раздражаться, не раздражаться.
«Никогда еще во время своих прогулок я не встречал человека за таким простым и естественным делом, как постройка собственного жилища…». «Как знать, быть может, если бы люди строили себе дома своими руками и честно и просто добывали пищу себе и своим детям, поэтический дар стал бы всеобщим: ведь поют же все птицы за этим занятием. Но мы, к сожалению, поступаем подобно кукушкам и американским дроздам, которые кладут яйца в чужие гнезда и никого не услаждают своими немузыкальными выкриками».