Чёрная печать империи (СИ)

Она помолчала, ткнулась лбом в его плечо, и Лёха едва расслышал тихое и понурое:
– Ясно.
– Прорвёмся, – взъерошил ей волосы. – Дальше, Даш. Не теряй время.
– Малёк вышел на сокурсницу стрижа по Елисавете. Пригласил на «Жизель»…
Баев выругался. Он редко матерился при ней.
– Только не говори, что ты…
– … да.
– Какого хрена, Даш?
– Хотела проконтролировать.
– Молодец. Просто умница.
  
Капитан выпустил её плечи, стиснул кулаки, резко выдохнул, пытаясь обуздать гнев. А если бы…
– Всё. Малёк нас вывел с Вероникой. Вероника Станиславовна Вержбицкая, её тоже пробей, пожалуйста. Нас вместе арестовывали на Введенской, только её отпустили. Малёк заметил посторонних перед своим домом. И мы…
Она вдруг замолчала.
– Где?
– Неважно. Нас приютили. Лёш, постарайся найти сведения по Шаху в Иркутске. Сестра стрижа сказала, там какое-то дерьмо. Это как-то всё связано. Стриж шантажировала, вроде, Шаха.
– Ты думаешь, Пёс сдал Иркутск тварям? Серьёзно? Даш, это бред.
– Я не знаю. Лёш, там информация засекречена. Но след ведёт туда.
Лёха разжал кулаки, снова притянул её к себе за плечи, уткнулся в светлую макушку.
– Дарёнок… не лезь ты в пекло.
– Уже там.
– У меня тётка в Москве. Полуслепая, одинокая. Живёт на выселках, где-то… в Тушине? Бородине? В общем, там. У меня трое суток выходных. Давай прямо сейчас подгоню «тайгу» и махнём вдвоём? Хоть Первопрестольную увидишь.
– Лёш… они и дотуда доберутся.
– Не доберутся. Даш, не надо всё это тебе. Шкурой чую: тут большая игра идёт. В неё большие люди играют, Дах. Не мы с тобой.
У неё были такие усталые, измученные глаза, что сердце капитана закололо. Он принялся целовать эти глаза, этот лоб, щёки, шею…
– Что ты делаешь! – слабо запротестовала она.
Мужчина продолжил. Дверь приоткрылась. Кто-то выдохнул и попятился. Лёха представил, как они выглядят со стороны, хохотнул. Подхватил женщину под руку, уволок из камеры. Трубецкая не сопротивлялась. Они прошли мимо двух алых, как пионы, девиц, сбежали по лестнице и вышли на брусчатку прямо навстречу злому ноябрьскому ветру. Баев чувствовал, что Даша словно ослабла, уступила его напору. Это и радовало, и тревожило. Будто её что-то сломало. И всё же, торопясь закрепить успех и вытащить свою женщину из-под ног гигантов, Лёша увлёк её к Никольским воротам. Пока согласна. Пока…
– Там усадьба. Старинная, времён ещё Екатерины Романовой. Пруд, берёзы там… грибы. По осени, конечно. Сад вишнёвый. Помнишь, как у Чехова, а? Тихо, спокойно. И Марья Степановна человек хороший. Ворчунья, правда, но беззлобная. Тебе понравится, Даш.
– А ты?
Вопрос был ниже пояса.
– Я что-нибудь придумаю. Буду гонять к тебе на выходных.
Лёша почувствовал, как она напряглась. Понял, что срывается.
– Или, хочешь, переведусь в Москву? Даш, это ж не насовсем. Гроза отгремит, развеется, и ты снова…
Они уже шагали под кирпичной широкой аркой, и вдруг Даша замерла. Посмотрела на него резким, холодным взглядом. Отстранилась, убрала руки за спину.
– И на положении кого я буду жить у твоей тёти, Баев?
Засада. Капитан невольно отвёл взгляд, но затем вынудил себя смотреть прямо в потемневшие глаза любовницы.
– Можно легенду придумать. Давай по пути, Дах? Можно сиделкой, горничной, компаньонкой. Пойми ты: это временно всё…
Она сделала шаг назад, и Лёша с досадой увидел, как непримиримо выступил вперёд острый подбородок.
– Нет, Лёш. Я не барышня, я – старший лейтенант жандармерии. Задета честь моего мундира. Я не буду бежать и прятаться, как крыса. Я во всём разберусь. Сама, если ты не поможешь.
Развернулась и зашагала обратно. Капитан снова выматерился, догнал. Схватил за плечи.
– Даш, а ещё ты – моя женщина. Да пойми ж ты это! Я не могу допустить, чтобы этот псиный поезд прошёлся по тебе.
Она дёрнула плечами, раздражённо отстраняясь.
– Я сначала жандарм, а потом – всё остальное.
– Даш… Давай в «тайге» поговорим?
– Не о чем тут говорить, Баев. Ты же знаешь, я не меняю…
Ускользала из его рук, из его власти, от него. Он невольно стиснул женские плечи крепче.
– Даха, я разберусь. Обещаю. Пожалуйста, прошу тебя. Дай мне тебя защитить!
– Иди ты нахрен, – рявкнула она и вырвалась.
Это был провал. Окончательный и бесповоротный. На секунду у него возникло острое желание скрутить, согнуть, затолкать в машину силой. И пофиг, что будет злиться. Что обидится смертельно. Что… главное – защитить, спасти, а всё остальное будем решать потом…
Лёша скрипнул зубами.
Не вариант. Привлекут внимание полиции. И Дашку снова арестуют. А уж брыкаться та горазда, тут даже мёртвый полицейский проснётся.
– Хорошо, – процедил мрачно. – Твоя взяла.
– Ты поможешь?
Серые глаза-тучи полны молний враждебности, колючей настороженности. И надежды.
– Помогу. Иркутск. Алатырь. Вероника. Лавка. Как передать инфу?
– Я сама тебя найду.
– Понял, господин старший лейтенант. Честь имею.
Он козырнул, отвернулся и зашагал прочь, скрипя зубами. Идеалистка. Дура. Задавака. Какой была, такой и осталась. Идиотка. Любимая маленькая идиотка. Даша догнала, обхватила пояс, прижалась щекой.
– Спасибо.
На мгновенье ему захотелось расцепить её руки, отшвырнуть прочь. Лёша обернулся, притиснул женщину к себе. Поцеловал в лоб.
– Всегда к твоим услугам, малявка. Обещай, что подумаешь насчёт Москвы?
– Подумаю.
– Беги давай. А то засекут же.
А потом смотрел как она, не торопясь, уходит. Сам когда-то обучал её мужской походке, повадкам, вот этой чуть сутулой осанке работяги из низшего класса. Не обнаружив хвоста, выдохнул и направился к «тайге».
  
Глава XVI
 
– Баев? Ты чего забыл в отделе в выходной? – удивился Выхин, когда Лёша молча прошёл к ноуту и угрюмо плюхнулся за стол.
– Я люблю свою работу, я приду сюда в субботу, – проворчал Баев, загружая «Добромысл-2020». Хреновая, сырая оперативка, но что уж есть. Лучше бы оставили предыдущую версию.
Тимыч заржал, и Лёхе захотелось треснуть в братскую жандармскую рожу кулаком.
– Кофе принести?
– Ну, принеси. Кстати, Выха, ты с какого перепуга дело о стриже в Аксельбантах закрыл?
– Так всё чисто ж.
– Ну и с хрена ли было торопиться? Дашка вышла бы и закрыла сама.
– Ну вот выйдет и скажет спасибо, что от писанины её избавил. Тебе с ликёром?
– С водярой. Шуруй давай.
Баев зашёл в личный кабинет «оперативного штаба», вбил пароль. Выбрал «вещдок по серийному номеру» и ввёл цифры с бумажки, найденной в кармане. Затем в поле «вид вещдока» выбрал «фотоаппарат», и тотчас подгрузился «Алатырь». Хмыкнул, когда всплыл результат. Значит, версия с Шахом, анонимно устраивающем фотосессию красоток где-то в подполье – не катит. Тем интереснее. Выписал фио владельца и краткие сведения. Пробил и ещё раз хмыкнул. Даше понравится.
Следующей шла Вероника Станиславовна. Поиск выдал и профиль в общаторе, и все данные. Невеста, значит… Гм. Но всё было скучно и прозрачно: не привлекалась, не замечена, не состояла. Лавка на Введенской тоже оказалась чиста и числилась за «Еленой Станиславовной Вержбицкой», тёткой девчонки по отцу. И тоже: не привлекалась, не состояла. Незамужем. Шестьдесят восемь лет, инвалид по зрению. Гм. Записал обе квартиры, числящиеся за Вержбицкими. Разглядел семейные фото: опрятненькие, милое семейство, ничем не выдающееся. Глазу не за что зацепиться.
– Ваше кофе, Вашвысокбродь! – дурачащийся Тимыч протянул стаканчик из аппарата.
– Ваш.
– Что?
– Кофе – это мужик, Выха. Брутальный, чёрный мужик. Мулат.
– Душнила. Ох, какая деваха! Будь другом, кинь ссылку. Я б замутил.
  
– И пошёл бы в ссылку. Не про твою честь девчонка.
– А что так?
Тимыч был приятелем ещё со времён пластмассовых самосвалов и разрисованных фломастерами обоев. Но сейчас назойливость товарища Лёху бесила. Он резко крутанулся на кресле и уставился в круглое лицо Выхина с плохо скрытой яростью.