Веретено

Она сделала глубокий вдох и выдох. Собрала оставшиеся травы в плетёную корзинку. Подняла её и вложила в руки девушки. Сама же собрала все получившиеся скрутки и повернула в сторону домика.
– Иди за мной.
Открыв дверь, Хельга вошла в скромное жилище, пропитанное уютом и ароматами трав. Положила пучки на полку, забрала корзинку у девушки, поставила её туда же. Зажгла три свечи, стоящие на столе.
  
– Проходи, садись, – указала травница рукой на лавку возле стола. – Как тебя зовут?
– Ингрид.
– Сейчас заварю чай и всё расскажешь.
Чай был с шалфеем, корнем валерианы, ромашкой и мелиссой. Даже сам аромат успокаивал, и сидящая напротив Хельги девушка немного расслабилась. Она готова была отстаивать до пены у рта своё решение, как тогда, когда пыталась убедить мать помочь ей. Однако посмотрев во внимательные глаза травницы, поняла, что та готова спокойно её выслушать.
– Меня изнасиловал местный граф, – голос Ингрид был твёрд и холоден, будто говорила не девочка, а бездушная кукла. – Но я думаю, что он этого даже не помнит – настолько был пьян. А мать… – девушка замолкла, набрала побольше воздуха и продолжила: – Моя мать обрадовалась, – голос её словно звенел, и сквозь слова наконец-таки начали проступать эмоции. – Она сказала, что это отличный шанс занять какое-то положение в замке. Мол, женой тебя точно не возьмут, происхождение не то, а вот в тёплое место пристроят. А там, глядишь, на ребёнка ещё землю какую дадут после рождения.
Хельга встала, обошла гостью и села сбоку от неё.
– Какую землю?! – голос девчонки звучал всё громче. – Моё тело! Я ненавижу его теперь! Я ненавижу этого ублюдка внутри. Я не…
Знахарка обняла её за плечи, и Ингрид не смогла больше говорить – рыдания заглушили собой всё. Хельга стала немного покачиваться, одновременно качая девушку. Она ловила дыхание гостьи и старалась выдыхать ртом в такт с ней, но капельку длиннее. Казалось, прошла вечность. Хельга чувствовала узкие плечики девочки, её тоненькое тело, ещё даже не до конца оформившееся. А в глубине его видела чёрные нити боли, оплетающие живот и ноги, серую дыру страха в груди, металлические пластины ужаса на шее и горле.
– Сколько тебе лет, милая?
– Тринадцать, – послышалось сквозь всхлип.
– Бедная, бедная девочка. Совсем ведь ещё ребёнок. Ни один ребёнок не должен переживать такого…
На этих словах рыдания Ингрид перешли в завывания. Тело обмякло, и она совсем провалилась в объятия Хельги.
А Хельга, обнимая, перераспределяла энергию внутри Ингрид, пытаясь растворить серое свечение природным золотым светом.
Потом знахарка дала девочке тряпицу, чтобы та высморкалась, и поднесла кружку с чаем.
– Пей.
Ингрид глотала жадно. Пелена с глаз постепенно сходила. Взор становился более ясным.
Хельга посмотрела ей прямо в глаза и сказала:
– Ты ни в чём не виновата. Даже не смей так думать!
– Вы мне поможете?
– Я постараюсь. Но не так, как ты того просишь…
Девчонка вскочила с лавки:
– Мне может помочь только одно: чтобы этого чудовища не было во мне!
– Сядь, – строго сказала Хельга. – И помолчи.
Ингрид села уже не так близко и была по-прежнему насторожена.
– То, что с тобой произошло – ужасно. Графу нет никакого оправдания, – травница сделала глоток чая, давая себе время, чтобы подобрать слова. – И я только могу догадываться, какую боль, страх и ужас ты пережила и продолжаешь носить в себе. Да ещё мать твоя… Не пожалела. Не отогрела. Думаю, что просто об этом не подумала. Но пойми, – Хельга глубоко вдохнула, взяла ладони девочки в свои и постаралась говорить как можно мягче, – ребёнок в этом не виноват.
Руки Ингрид дёрнулись, но Хельга их удержала в своих и заговорила чуть быстрее, смотря девушке прямо в глаза:
– Сейчас ты думаешь, что он – воплощение того ужаса, что ты пережила. Что он – это часть того чудовища, который надругался над тобой. Но в этом ребёнке есть и твоя часть. Твоя кровь. И то, каким он станет, зависит от того, насколько ты сможешь принять и полюбить его.
Хельга видела, как Ингрид отгораживается от неё, «замораживает» чувства, но не переставала делать попыток переубедить:
– Сейчас тебе кажется, что я говорю ужасные вещи. Как его можно полюбить?! Плод насилия?
Хельга дождалась, когда девочка кивнула.
– Знаешь, почему граф стал таким? Когда он родился, его мать умерла. Полгода он находился между жизнью и смертью, а его отец настолько был в горе от потери жены, что напивался и пытался сам его убить. Не один раз. Рядом не было ни матери, ни бабушки – вообще никого, кто бы его любил. И его сердце очерствело. Но это не значит, что твой ребёнок станет таким же! Он станет таким, каким его воспитаешь ты!
Пока знахарка говорила, Ингрид смотрела в пол. Её ладони по-прежнему были вложены в руки Хельги. На последней фразе девочка посмотрела прямо в глаза травнице и чуть отклонилась назад.
– А откуда… – она как будто пыталась поймать ускользающую мысль.
– Откуда что? – не поняла Хельга.
– Откуда вы это знаете? Ну, про графа?
– Так я, милая, принимала его в этот мир. И первые луны держала его за жизнь.
Ингрид резко вскочила.
– Так это вы! – закричала она. – Это вы виноваты, что это чудовище появилось на свет! Ненавижу!
Она схватила свою суму и бросилась прочь.
– Стой!
Хельга выскочила за ней, но напрасно: девочки уже и след простыл.
 
Глава 16
 
Маму Ольгерда люди уважали. Она многим помогла за свою жизнь. Её считали доброй колдуньей, которая может и с того света вытащить. Это, конечно, было не так. Хотя в травах она разбиралась хорошо и знала на теле особенные точки, которые помогали больным. Однако ничего сверх человеческих сил делать не могла. Да и никто не мог. Но слухам не противоречила. Наоборот, считала, чем больше таинственного, тем больше веры. Сердце человека ведь какое? Доверчивое. Когда кажется, что уже ничего не поможет, часто надежда и спасает.
– Мам, а ты правда добрая колдунья, как о тебе говорят? – спросил восьмилетний Ольгерд.
– Я никогда не вру людям, сынок. – Они любили по вечерам сидеть на завалинке, пить вместе чай. – А когда они сами сочиняют что-то, я сначала решаю, пойдёт ли это на пользу. Человеку в сложных ситуациях очень важно знать, что есть кто-то или что-то, что сильнее его, и эта сила ему поможет. Что есть кто-то, кто возьмёт за него ответственность и всё решит. Вот как мама или папа у ребёнка. Ведь когда у взрослых людей всё хорошо – они сами всё решают и живут, постоянно делая выбор, потом отвечают за последствия. А когда случаются трудности, которые выбивают их из колеи, они забывают про то, что они взрослые. И чувствуют себя, как чувствовал бы ребёнок, которому нужна помощь. И пока я буду доказывать, что он взрослый, что от него что-то зависит или в каких-то случаях не зависит, пока буду уговаривать делать то, что нужно, а он начнёт сомневаться – время может быть потеряно. Иногда и жизнь. Поэтому мне проще не спорить, что я колдунья, а, наоборот, поддерживать. Тогда я таким строгим тоном говорю, что нужно делать, и они делают. Без вопросов. Без потери времени. Как на войне – воину сказали: «В бой!» – и он идёт. Если бы ему стали объяснять, а зачем да почему, его давно бы убили. Так и в войне за жизнь. Мне приходится быть колдуньей – это значит быть просто взрослой и принимать решения.
– Мам, – задумчиво сказал Ольгерд, – так в бою воины же тоже умирают. Даже если сразу делают, что им велят.
– Да, сын, такое случается. И у меня, бывает, не выживают. Я же только взрослая, а не богиня. А нити жизни в руках матушки-Пряхи. И вот как она решит – оборвать или нет – так и будет.
  
– А зачем же тогда «воевать», если всё равно от её решения всё зависит?
– Так от неё и зависит, кто ко мне придёт или кого принесут. Она решает там, в мире богов. А тут, на земле, у неё нет других рук, кроме наших.
– А почему тогда не все выживают, если она их к тебе направляет?