Ваше Сиятельство 9 (СИ)

— Ты что совсем дура⁈ — Элизабет даже вскочила с дивана и в раздражении подошла к окну. — Сама решила расстаться с Алексом⁈ Решила променять его на какого-то Голдберга⁈
— Нет, не променять, — Ленская замотала головой. — Но ты права: я была дурой. Только сейчас начинаю это понимать. Мне не хватило терпения всякий раз долго ждать Сашу. Это очень-очень трудно и хотела оборвать свои мучения. Правда тогда я еще не думала, что может все повернуться много хуже, — заламывая руки, Ленская хрустнула пальцами. На лице ее отразилось страдание и это вовсе не было актерской игрой.
— Теперь для тебя «Саша» это? — Элизабет выдвинула приоткрытый ящик тумбочки и достала дилдо, который случайно заметила там. Похлопывая им по ладони, продолжила: — Или все-таки Голдберг взял тебя?
Ленская не успела ответить. Послышались торопливые шаги, дверь распахнулась на пороге появился Артур Голдберг.
 Глава 5 
 Страстные игры с дилдо 
— Пожалуйста, не мучай так себя! — попросил Евклид Иванович, морща лицо и глядя на дочь с состраданием. — И подумай, может лучше переехать ко мне. Талия, хотя бы на время! Поживи у меня, пока не вернется Мышкин! — говоря это барон знал, что Мышкин вернется очень не скоро, если вернется вообще. Целители, академические врачи и жрецы Асклепия по-прежнему будут делать вид, что пытаются его хоть как-то поставить на ноги, но Синорин из дома врачующего бога сказал, что князю не поможет уже ничто. И это было приговором свыше, потому как барон Евстафьев знал, что более авторитетных людей среди целителей нет. Евклид Иванович не хотел доносить эти слова до дочери. Как мог, он пытался поддерживать в ней веру в выздоровление жениха.
— Я никуда не поеду, пап. Не надо меня уговаривать, — Талия отвернулась, глядя на картину, висевшую на стене. На ней была изображена Печаль: женщина с изможденным лицом в рваной темно-серой одежде, бредущая куда-то в беспросветном тумане. Баронесса знала, что эту картину написал тот, прежний князь Мышкин, от которого осталось лишь тело. Конечно, ее Родерик не имел к столь мрачному полотну никакого отношения. И прежде, до того, как сломалась их жизнь, Талия Евклидовна хотела избавиться от этого жуткого художества — так неприятно было ей на него смотреть. Но теперь что-то всерьез сломалось в самой баронессе: она начала рассуждать иначе; ее больше не тянуло к былой праздности, а воспоминания о своих прежних шалостях вызывали лишь горькое сожаление, словно все это совершала не она. Особо ей было за воровство денег в банке и то, как она бездушно обходилось с отцом. Картину, названную ей же «Печаль», Талия не выкинула. Баронесса выбрала для нее темный с тусклыми вкраплениями золота багет и распорядилась повесить в своих покоях на самом видном месте. Решила для себя, что картина будет висеть там, пока князь не поправится, не войдет в ее покои на своих ногах. При этом Талия знала, что этого может не случится никогда, потому как боги жутко разгневались на нее.
— А ты знаешь, я уже говорил насчет вашей свадьбы с Демидовыми… — начал было барон, пытаясь хоть немного отвлечь дочь от тяжких мыслей.
— Пап, успокойся, пожалуйста. Никакой свадьбы не будет, — Талия протянула руку к коробочке с «Никольскими».
— Как не будет? — опешил Евстафьев и услужливо положил перед ней зажигалку. — Талия! Ты решила расстаться с Геннадием Дорофеевичем⁈
— Как ты можешь думать такое⁈ Я — не последняя дрянь и ни за что не брошу его! Все, хватит, пап. Просто не трогай меня пока. Я постараюсь приехать к тебе завтра к ужину. Сейчас мне нужно к Гене. Знаю, он меня ждет. Он всегда меня ждет, — она встала и направилась в спальню, чтобы переодеться.
— Подвезу тебя! — сказал ей в след барон, тоже вытащил сигарету из коробки на столе и прикурил, наполняя комнату густыми клубами дыма.
 
— Если никуда не спешишь, то подвези. Только по пути нужно будет заехать в храм Геры на Поклонной, — сказала Талия.
Теперь наряд она не выбирала долго как прежде. Взяла, что попалось под руку: достаточно скромное, даже строгое. Многое из яркой и вызывающей одежды баронесса раздала служанкам. То, что им не подошло, отнесла к храму Величайшей и сложила в корзины для нуждающихся.
В храме Геры молодая баронесса задержалась почти на час. Евклид Иванович в ожидании устроился на лавочке и читал вчерашнюю газету с огромной статьей о престолонаследнике, с которым на радость всем определился старый император. Потом курил, поглядывая на высокие ступени храма, желая скорее увидеть среди выходящих свою дочь. А потом и вовсе решил идти за ней. Когда уже барон поднялся к колоннаде, из портала, украшенного резьбой по саянскому мрамору, вышла Талия.
— Пап, прости. Задержалась, — сказала баронесса, догадавшись, что отец отчаялся ее ждать. — Как-то время быстро пролетело, пока слушала жреца. Он говорил важные вещи. Зря ты не ходишь в храм.
— Ты очень, очень изменилась. И я сказал, что эти перемены добрые, если бы на твоем лице чаще появлялась улыбка, — барон увлек дочь к стоянке эрмимобилей, при этом подумав, что сам он изменился ничуть не меньше: после разрыва с Леной Елецкой и той правды, которая открылась о его последней жене, из жизни Евклида Ивановича почти исчезла прежняя беззаботность, в их доме все реже появлялись гости и не случались шумные вечеринки — всего этого больше не хотелось.
Минут через двадцать эрмимобиль барона Евстафьева остановился возле входа в сквер перед Красными Палатами. Талия вышла из машины, поблагодарила отца и попросила не дожидаться ее — она собиралась остаться до позднего вечера с Мышкиным. Быстрым шагом, с чуть опущенной головой баронесса пересекла сквер, вошла в центральных корпус Красных Палат и поднялась на седьмой этаж. В длинном коридоре не было никого, кроме робота-уборщика, с жужжанием чистившего ковровую дорожку и почти по-человечески бормотавшего молитву Асклепию. Прижимая к себе пакет с любимыми яблоками Родерика, Талия дошла до 27 палаты и открыла дверь.
— Здравствуй, мой дорогой! — полушепотом сказала она, переступив порог и тихо закрыв дверь. Баронессе показалось, что ее жених спит.
Однако Родерик, а с некоторых пор князь Мышкин, не спал. С настойчивостью, даже с некоторым ожесточением он делал ментальные и энергетические упражнения, которым научил его граф Елецкий. Снова и снова маг погружался в себя, выходил на тонкий план и сосредотачивал внимание в наиболее важных областях ментального тела, иногда переносил его на астральный план, чтобы разобраться с потоками, которые были спутаны и хаотичны. Эта практика стала помогать ему в первый же день. Поначалу делать ее было трудно примерно так, как человеку привыкшему лежать днями на диване, заставить себя заниматься гимнастикой. Но Родерик смог найти в себе заряд еще нерастраченной воли, и она становилась все сильнее.
А сегодня… сегодня случилось маленькое чудо, предсказанное графом Елецким: старания Родерика на тонком плане, оказали влияние на план физический. Следом за тем, как магу удалось срастить два периферийных энергоканала и наладить зыбкую связь с каналом центральным, кое-что изменилось в его неподвижном теле. Князь почувствовал начало процессов вокруг позвоночника, пока еще неясных для него самого. Правая рука, которая едва шевелилась, теперь гораздо охотнее подчинялась ему.
— Здравствуй, моя принцесса, — отозвался Мышкин, а когда она сделала еще два шага к его кровати и приоткрыла рот, чтобы что-то возразить, князь приподнял не только голову, но даже смог оторвать плечи от подушки.
— Родерик! — Талия в изумлении застыла. — Родерик! — громко вскрикнула она и бросилась к нему. Баронесса уронила ему голову на грудь и, часто вздрагивая, заплакала. — Мне это не показалось⁈ Скажи правду, что ты уже немного двигаешься⁈ — с мольбой в глазах спросила она.