Муля, не нервируй… (СИ)

В коридоре ещё сильнее зашумели, завозмущались.
Конфликт входил в кульминацию.
Мне всё это быстро наскучило. Тем более конфликт был глупый: Орфей по закону имел право здесь жить и все возмущения старых жильцов ни к чему не приведут.
И тут меня кто-то подёргал за рукав. Я оглянулся — Герасим.
— Ты это! — сказал он с упрёком и как-то странно мотнул головой набок.
— Что? — не понял я.
— Ну, ты это… — опять начал кривляться Герасим, но всё-таки собрался и смог сформулировать мысль, — про чекушку-то пошутил, да?
Он так обречённо и печально вздохнул, что мне стало стыдно.
Ведь я пообещал ему. А потом да, забыл.
— Пошли! — сказал я и вернулся в свою комнату.
Обрадованный Герасим резво потрусил следом.
Когда я ещё утром рылся в шкафу, то обнаружил там, в глубине, среди каких-то тряпок, две бутылки портвейна. Зачем Муля хранил их среди одежды, я так и не понял. Но они там были.
Я распахнул шкаф и вытащил оттуда портвейн.
— Вот! — поставил на стол перед Герасимом бутылку. — Как и обещал.
— Ого! — уважительно сказал тот, — портвейн. Я думал, ты чекушку самогона дашь.
— Для хороших людей не жалко, — вежливо сказал я, и Герасим просиял.
— Вот только закусить нечем, — вздохнул я.
— А ничего, мы и так! — усмехнулся Герасим щербатым ртом.
Насколько я понял, уходить пить к себе он явно не собирался. Поэтому вздохнул и сел напротив. Раз уж так, то эту ситуацию нужно использовать для себя. Мне сейчас любая информация пригодится.
Герасим ловко раскупорил бутылку и налил в стакан, который я поставил перед ним.
— А ты? — удивился он.
— Я на таблетках, — сказал я с грустным видом, — врач не велит.
— Ох, врачи — это зло. Но спорить с ними нельзя. Полезное это зло, — довольный тем, что ему достанется вся бутылка целиком, посетовал он и надолго присосался к стакану.
Я терпеливо ждал, пока он утолит первую жажду.
— Цейлон опять сглупил, им надо было резче выступать, авось и выкрутились бы! — крякнув, завёл остро политический разговор Герасим. — А вот Корее теперь каюк! Зря они так.
Но мне положение Бангладеша и Кореи было не интересно, поэтому я сразу же перевёл разговор в более конструктивное русло:
— А почему эта Муза с Софроном живёт? Почему не выгонит его? — спросил я.
— Да как же она его выгонит? — удивился Герасим, — как можно родного брата на улицу выгнать? Хоть и от разных отцов они, но родная кровь чай не водица.
Я с трудом переваривал очередную информацию.
— А почему он у неё всю еду и деньги забирает? Что это за брат такой?
— Дак что ты хочешь от зека! — Герасим набулькал себе полный стакан и с удовольствием сперва понюхал, а затем выпил, — ох и хороший у тебя шмурдяк, Муля, как мёд!
— Он зек? — нахмурился я, перспектива проживать в одной коммуналке с зеком, мягко говоря, не радовала.
— Ага, рецидивист причём, — подтвердил Герасим и хлопнул ещё стакан. — Из зоны откинулся и сразу, значится, к ней заявился. Вот она и терпит. Брат же.
Он уже изрядно захмелел, и я понял, что «клиент дозрел» и можно спрашивать не таясь.
— А за что он сидел?
— Да ясное дело за что, — покачал головой Герасим, — за тунеядство и сидел.
И вдруг зло добавил:
— Пока мы в окопах кровь проливали, он, сука, в тылу отсиживался и по ресторанам гулял. Моя бы воля… иээээх!
Он осекся и вздохнул.
— А Григорий где работает? — решил перевести тему я.
— Дык на заводе так и работает, — махнул рукой Герасим, — как начал фрезеровщиком, так и работает.
— А Лиля? — представить утончённую женщину на заводе за станком как-то не получалось.
— О, Лилька у нас актриса! — пьяненько хихикнул Герасим и вылил остатки портвейна в стакан, — в театре танцует и поёт! Ей даже хлопали, она мне сама говорила…
— А как же она замуж за простого фрезеровщика вышла? — удивился я.
— Да кто ж их, баб, поймёт, — печально вздохнул Герасим и допил остатки портвейна.
— А почему эта баба Варя так себя ведёт? — продолжил допрос я.
— Варвара-то? Ложкина что ль? — икнул Герасим, — дык она в молодости в Севлаге надсмотрщицей среди баб работала. Смурная бабища. Вот с ней никто связываться и не хочет. Только Софрон иногда воюет. Не любит он их.
  
И тут в коридоре послышался грохот и чей-то вопль.
Мы с Герасимом вскочили одновременно и бросились в коридор.
  
Глава 4
 
А в коридоре коммунальный Армагеддон достиг своего апогея. Если вы видели картину «Последний день Помпеи», то примерно можете себе представить весь масштаб бедствия: Григорий выбрасывал из комнаты то раскрытый чемодан, то какие-то шмотки, то коробку Орфея. А тот бегал по проходу и, тоненько причитая, пытался собрать разбросанные вещи. На полу уже образовалась внушительная куча.
— Товарищи! Что здесь происходит? — я понял, что пора вмешаться в ситуацию, пока всё окончательно не вышло из-под контроля.
— Да вот сосед мой съезжает, — язвительно хохотнул Григорий и метко зашвырнул пальто Жасминова в общую свалку.
За спиной ахнула, кажется, Белла.
— Гришенька, успокойся! — запричитала Лиля, пытаясь вразумить мужа.
Муж вразумляться не желал. Он желал метать чужое барахло из своей комнаты.
Тогда она подняла прекрасные глаза печального оленёнка на меня и попросила:
— Муля, ну скажите ему!
Отказать девушке в беде было не красиво, тем более такой, тем более с такими удивительными глазами, и я сказал ему:
— Григорий, прекращай дурить!
— Он тут жить не будет! — раненым бизоном взревел Григорий, — если хочешь — забирай его к себе!
— Ордер выдан на твоё жильё, — процедил я и, видя, как набычился фрезеровщик, попытался достучаться до его крошечного мозга. — Григорий! Ты, конечно, можешь его сейчас выгнать. Он вернётся в комиссию по жилью и ему дадут другую комнату, в другом доме…
— Вот пусть и дадут! — мстительно рыкнул Григорий, — пусть где хотят, там и дают! А здесь он жить не будет! Я так сказал!
— Тогда к вам пришлют другого человека, — терпеливо продолжил я. — Посмотри на товарища Жасминова. Он культурный, аккуратный, вежливый. Будет хорошим соседом. А представь, ты его сейчас выгонишь, а натомись придёт какой-то забулдыга? И будет все ночи подряд водяру квасить. Или девушка с младенцем. Он будет всю ночь кричать. А она будет бегать туда-сюда на кухню, то бутылочку с молоком подогреть, то за пелёнками… ночью… мимо вашего дивана…
Лиля горестно всхлипнула, мои примеры ей не понравились.
— А он весь день работает, — продолжил я, и обратился за уточнением к бледному Жасминову, — работаете же, товарищ Жасминов?
— Д-да, конечно! — с готовностью закивал тот, — я работаю. Пою. Тенор я. В театре пою.
— Ах! — всплеснула руками Лиля и её лучистые оленьи глаза засияли от восторга, — а в каком театре, скажите пожалуйста, товарищ Жасминов? Я ведь тоже в театре пою…
— Да? А что же вы поёте? — живо заинтересовался Жасминов и даже собирать исподнее на полу забыл.
— Да так. Пока только куплеты, — смущённо зарделась Лиля, — но вот когда-нибудь я исполню великую арию! Ах, если бы вы знали. Я так мечтаю исполнить «Арию Виолетты» из «Травиаты» Верди…
Её глаза затуманились.
— Да, эта ария так прекрасна, — с придыханием сказал Жасминов, — блестящая, искристая, как шампанское в хрустале… я так и вижу, как вы её поёте. У вас ведь очаровательный голос, Лилия… особенно верхний регистр…
Лиля ещё больше зарделась. Похвала ей понравилась.
Григорий от этого побагровел и начал рычать, а я понял, что все эти театральные разговоры надо срочно прекращать. Иначе быть беде.
А старуха Варвара Ложкина (это которая бывшая надзирательница) недовольно прошипела:
— Ну всё, теперь начнётся непотребство. Мало того, что плафон в прихожей расколотили, так теперь ещё и разврат.
И зло сплюнула.
А Лиля посмотрела на Григория своими кроткими оленьими глазами и печально вздохнула. И Орфей Жасминов остался жить в коммунальной квартире.