Муля, не нервируй… (СИ)

— Соберите коллектив, Сидор Петрович. Дайте слово мне. Я выступлю, а там уже будем разбираться по ходу дела.
Козляткин молчал и смотрел перед собой.
— Даже если сейчас ничего не получится, — продолжал я, — То мы, как минимум, прилюдно озвучим проблему. А они же ой как боятся разглашения своих тёмных делишек. Зато они теперь будут знать, что на каждую их провокацию последует коллективное собрание с разбором полётов. Это как включить свет на кухне ночью — сразу все тараканы по углам разбегаются.
Козляткин расхохотался — сравнение ему явно понравилось.
— Как тараканы, говоришь? Ладно, Муля, иди, — посмеиваясь, сказал он, — сегодня собрание мы уже не успеем организовать, они сегодня зал для мероприятия по награждению ударников труда из цирков забили, а вот на завтра — давай соберём людей. Я там им скажу, пусть организуют. А вот ты думай, что им скажешь. И не подведи меня, Муля.
Я кивнул и вышел из кабинета.
Я был доволен. Ну хоть что-то сдвинулось и Козляткин на моей стороне (точнее он на своей стороне, но сейчас мы с ним идём в одном направлении). Главное теперь дожать этих «разоблачителей злого Мули».
Честно скажу, мне этот Барышников, как и эта стенгазета, были до лампочки. Но раз уж я решил двигаться вертикально по карьерной лестнице, значит нужно заявлять о себе. И чем больше и громче, тем лучшая себе таргетная реклама.
В коридоре я столкнулся с кареглазкой, которая вчера предлагала мне рассказать в их отделе про успехи и таланты.
— Привет, — улыбнулась она мне и засияла глазками. Эдакие чертенята.
— Привет, красавица, — улыбнулся в ответ я.
Кареглазка смущенно вспыхнула, сперва потупилась, но потом сказала:
— Мы говорили с Волыновой, она сегодня же поговорит с вашим начальником… ну, по поводу субботника…
— Увы, всё отменяется, — вздохнул я и развёл руками с виноватым видом.
— П-почему? — растерялась она, лицо у неё стало расстроенным.
— Ты же стенгазету видела? — спросил я.
— Нет, я не видела, не успела. Её уже сняли, — пожаловалась Кареглазка, — но мне Людка говорила, что там про тебя нехорошее было написано.
— Да это я сам и снял, — усмехнулся я и продемонстрировал трубочку со стенгазетой, — а теперь сама подумай, после того как я провёл три тематические политинформации для комсомольцев и про меня в результате такое пишут. В благодарность, как я понимаю… то что будет после моей лекции вам вместо участия в субботнике? Ну уж нет, я лучше пойду гнилой чеснок на овощебазе перебирать…
Кареглазка сильно расстроилась, печаль осязаемо заструилась из её карих глаз.
— Знать бы ещё, кто эту стенгазету рисовал… — как бы между прочим, сказал я.
— Да что тут знать? — удивилась она, — Наташа это и рисовала. Она все стенгазеты такие вот делает.
— Что за Наташа? Кто это? Где она? — деловито поинтересовался я.
— Ой, только не говори, что я выдала, — испугалась девушка.
— Не буду, конечно! — даже возмутился я, — за кого ты меня принимаешь?
Кареглазка объяснила, где её искать и упорхнула. А я отправился на поиски таинственной Наташи, которая всякую ерунду про невинных людей рисует.
Наташа сразу нашлась в кабинете, который, очевидно, служил и библиотекой, и архивом одновременно. Здесь стояли массивные стеллажи аж до самого потолка, заваленные кипами папок, подшивок каких-то материалов, газет и прочих бумаг, старыми книгами. Пахло пылью, старой бумагой и гуашью.
В углу стояло два сдвинутых стола, на которых лежал длинный ватманский лист. За ним сидела девушка в вытянутой зелёной кофте и очках, и рисовала кистью. Волосы у неё были шикарные — такие густые, вьющиеся и ядрёно-рыжие. Она их пыталась скалывать, но некоторые непослушные прядки всё равно вырывались на волю.
— Наташа? — спросил я, и она подняла голову: всё лицо её было обильно покрыто веснушками.
Эдакая Пеппи Длинный чулок, только повзрослевшая и растратившая былую весёлость и харизму. Девушка взглянула на меня на её лице промелькнул испуг. Мелькнул и пропал. Вместо этого она поджала губы и сухо спросила, выпятив подбородок:
  
— Что?
— Это ты про меня стенгазету рисовала? — без экивоков напрямую спросил я, развернул свернутую трубку и продемонстрировал надписи.
— Ну если я, то что ты мне сделаешь? — она ещё больше покраснела и с вызовом посмотрела на меня. При этом её лицо приняло смешное выражение (испуганное и вызывающее одновременно).
— А кто тебе приказал это сделать? — уточнил я.
— Сама решила, — она ещё больше стала похожа на канарейку.
— Наташа, а почему ты считаешь меня конъюнктурщиком и приспособленцем? — прямо глядя ей в глаза, спросил я.
Наташа покраснела и не нашлась, что ответить.
— То есть ты использовала своё служебное положение и решила похоронить мою профессиональную репутацию? Хотя почему ты меня считаешь приспособленцем ты определить не можешь. Почему ты считаешь, что мне позор? Ответь, пожалуйста.
Она опять промолчала. По её покрасневшему виду было видно, что она сейчас вот-вот расплачется. Но я безжалостно решил дожать, ведь люди должны нести ответственность за свои поступки:
— Завтра мы собираем коллективное собрание и будем этот вопрос решать, Наташа. Нанесён удар не только по мне, но и по всему нашему отделу. Поэтому скажи, кто дал тебе поручение рисовать эту стенгазету? Потому что иначе крайней будешь именно ты…
Я таки дожал девушку, но совсем не так, как планировал. Она так и не сказала ни слова, лишь зарыдала, уткнувшись в ладони.
Я немного постоял, подождал, но, видя, что она не обращает на меня никакого внимания, ретировался.
Остаток дня прошел смутно, как во сне. Я что-то писал, что-то отвечал на вопросы и даже о чём-то беседовал с коллегами по кабинету.
Немного вынырнул из этого сумрачного состояния в столовой: по обыкновению, набрал полный поднос еды, полез расплачиваться, а денег на котлету уже не хватило. Пришлось возвращать. Было немного неудобно перед поварами, но, думаю, они и не такое видели.
А вот передо мной встал важный вопрос: нужно раздобыть денег. Или узнать, когда получка (к слову, я даже не знаю, сколько Муля зарабатывает). Если зарплата уже скоро, то, может, следует занять до получки, и не рисковать походом к тому дому. Прошлый раз это вполне проиллюстрировал. Я в принципе, планировал сходить туда и забрать всё. Но чуть позже. Ну, не будут же они там всё время сидеть. Пусть пару дней, пусть неделя, пусть даже месяц. Но дольше, я думаю, никто им такой возможности не даст.
А вот с деньгами нужно решать прямо сегодня.
С сожалением проводил взглядом представительного мужчину, у которого на подносе были макароны с гуляшом.
Съел гречневую кашу с салатиком из кислой капусты, запил компотом и на этом мой обед считался законченным. А ведь вечером придётся чем-то ужинать. А в холодильнике — хоть шаром покати. Утром доел последний кусок хлеба с маслом и планировал зайти в магазин за продуктами. А что деньги закончились — не посмотрел.
А ведь я ещё Белле тридцать копеек за трамвай не вернул.
Эх, долги, долги…
Когда я возвращался домой, голова гудела от всех этих событий. И как-то за всем этим я вдруг сообразил, что совершенно выпустил из виду поинтересоваться, есть ли у Мули семья, где он провёл детство, где служил и был ли на войне? Да, я видел профсоюзный билет (даже давал его Музе), видел его паспорт. И всё. Я даже образования моего реципиента не знаю. Должно же быть какое-то, раз аж в Комитет взяли.
В общем, вопросов было слишком много, а ответов вообще не было. Поэтому я решил не заморачиваться, а поступить просто — завтра зайду в отдел кадров и скажу, что где-то потерял папку с документами, а мне нужны для чего-то там личные данные. Пусть покажут мне моё дело. Там информация какая-то должна быть. В это время ещё сканов и ксерокопий не было, поэтому я не представлял, как они делают копии документов, но уж выписать номера этих аттестатов, дипломов и так далее — это у них однозначно есть. Заодно узнаю, где Муля родился и был ли он на войне. А вот, что с семьёй делать, пока не ясно.