Долгое падение
Мануэль видит, что Уотт узнаёт спички. Их глаза встречаются, и оба они понимают. В этой части города тесно, как под мышкой. Наверное, у них множество общих знакомых. Уотт уверен, что может успешно провернуть дело с Мануэлем, если только им удастся избавиться от Даудолла.
Они оба смотрят на юриста, нервно постукивающего сигаретой по краю пепельницы. Уотт видит, как Мануэль возмущенно кривит губы – он желает, чтобы Даудолл ушел, чтобы они с Уоттом могли поговорить без помех. Он понимает, что у них общая цель.
Официант появляется с подносом выпивки. Все трое молча наблюдают, как он ставит стаканы на стол и берет у Уотта деньги. Он выставил Уотту счет за выпивку Мануэля еще до того, как они появились. Должно быть, Мануэль сказал, что тот заплатит.
Мануэль пристально смотрит на Уотта. Это нахальство, но Мануэль не выглядит смущенным. Он совершенно не смущен, и Уотт сбит с толку. Он вглядывается в это лицо, высматривая вызывающую мимику, но у него странное ощущение, что Мануэль вообще ничего не чувствует.
Когда официант не спеша уходит, Даудолл принимается за свой скотч. Мануэль, глядя на Уотта, широко раскрывает глаза. Уотт хмурится. Мануэль вздергивает подбородок, веля Уотту начинать, но тот молчит – он не знает, с чего начать.
Мануэль смотрит на торговцев, на парочку, на проходящего мимо метрдотеля, а после – на Даудолла и ухмыляется Уотту. Даудолл – публичный человек. Все его узнали. У него есть репутация, которую можно потерять. Но ни у Уотта, ни у Мануэля нет репутации, которую стоило бы защищать.
Уотт понимает, что имеет в виду Мануэль. Он готов улыбнуться, но Мануэль слегка качает головой, предупреждая, чтобы он этого не делал: «Нет, не улыбайся, просто начинай».
И тогда Уотт громко говорит:
– МАНУЭЛЬ! Если я выясню, что вы имеете КАКОЕ-НИБУДЬ отношение к делу Бернсайда, я просто ОТОРВУ вам руки, сэр!
Комната задерживает дыхание.
Мануэль кричит в ответ:
– НИКТО. НЕ ПОСТУПАЕТ. ТАК. С МАНУЭЛЕМ!
Все в ресторане молчат. Взволнованная пара уставилась в свои тарелки. Торговцы тесно сгрудились вокруг своего стола. Метрдотель испуганно наблюдает за происходящим, потому что ему придется вмешаться, если они начнут обмениваться ударами. А у Даудолла, респектабельного, хорошо известного Даудолла, внезапно начинает сильно зудеть задница. Он ерзает на стуле, но сопротивляется желанию сбежать.
Уотт в восторге от того, насколько они умны, заметив слабину в решительности Даудолла. Он наклоняется через стол. Уотт массивен, его громадные руки вдвое больше рук Мануэля. Его огромная голова, широкое лицо и плечи делают Мануэля карликом. Наклонившись вперед на дюйм, он занимает собой весь стол.
– Мануэль! – Голос Уотта звучит резко. – Ну-ка, послушайте! Прежде чем мы начнем, позвольте высказаться об этом деле абсолютно ясно, с самого…
– ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО СЛИШКОМ МНОГО БОЛТАЕШЬ, ПАРЕНЬ?
Тон Мануэля – тюремное обещание надвигающейся драки. Он медленно наклоняется навстречу Уотту. Тому приходится отодвинуться, иначе они прижмутся друг к другу лицами, как пара гомиков.
Мануэль выпускает из угла рта струйку дыма и горько улыбается. Уотт все крутит и крутит на месте свой стакан виски. Они курят в лицо друг другу.
Даудолл кладет руку на стол и объявляет о конце раунда, постукивая пальцем по столешнице. Тук, тук, тук. Он спрашивает Мануэля, есть ли у него информация для Уотта?
Спокойным кивком Мануэль дает понять, что да, есть.
Даудолл спрашивает, сообщит ли он мистеру Уотту эту информацию?
Кивок.
Имеет ли эта информация отношение к убийствам в Бернсайде?
– Угу. – Мануэль беспечно пожимает плечами. – Конечно, – говорит он, как будто это пустяки, а не убийство трех членов семьи Уотта и сексуальное нападение на его семнадцатилетнюю дочь.
Даудолл тянется за своим пальто, стаскивает его на колено. Он собирается сбежать в тот же миг, как только информация будет передана, и собирается захватить с собой Уотта. Он кивком велит Мануэлю начинать, но тот молчит.
Уотт приподнимает брови, ему интересно – как Мануэль помешает этому плану.
Мануэль держит в руке огрызок карандаша. Он царапает что-то на полях газеты и толкает газету к Уотту.
«Газетчики», – написано там.
Уотт не понимает, поэтому Мануэль кивает на стол, за которым сидят торговцы: сейчас они рассматривают тарелки с ломтями бекона и картошкой, принесенные официантом.
Мануэль пишет снова: «Не здесь».
Уотт качает головой.
Почему?
Мануэль откидывается назад, пристально глядя на Уотта, и скользящим движением протягивает руку за газетой. Его палец останавливается на каракулях на полях: «Газетчики». Он постукивает по этому слову.
Чушь собачья, к тому же неловкая чушь. Эти люди не журналисты. В любом случае Мануэль и Уотт кричали друг на друга, а теперь не могут говорить тихо из страха, что это появится в газетах? Даудолл со скептическим выражением лица делает вдох, собираясь сказать: «Ерунда!», но Мануэль внезапно громко, по-звериному, рычит на Уотта.
Даудолл на ногах. Пальто переброшено через его руку, он держит ключ от «Бентли». Опрокидывает в себя стакан виски с содовой одним плавным движением и с легким поклоном отступает от стола.
– Джентльмены, – говорит он, имея в виду совершенно противоположное.
Проходя мимо, сжимает плечо Уотта. Предупреждение: будь осторожен.
Сальная бархатная занавеска падает за ним. Его облегчение обдает их вместе со сквозняком.
Они одни.
Уотт собирается начать с дружеских слов, надеясь, что тональность вечера останется товарищеской.
– Что ж, шеф, – говорит он, – вы очень мило справились с этим сценарием. Должен сказать, я приятно удивлен знакомством с вами.
Мануэль выпускает на столешницу густую струйку сигаретного дыма и прищуривается.
– Нам о многом надо поговорить.
Уотт любезно улыбается и приветствует нового друга, поднимая стакан.
– Определенно.
Ночь, которую они проведут вместе, началась.
Глава 2
Среда, 14 мая 1958 года
Прошло почти шесть месяцев – и Питера Мануэля судят за восемь убийств. В том числе за убийство трех женщин Уоттов. Семь убийств совершены «с целью ограбления» – если его признают виновным хотя бы в одном из них, он будет повешен. Восьмое, убийство Энн Найлендс в декабре 1956 года, не было совершено с целью ограбления. Это менее тяжкое обвинение.
Лоренс Даудолл – свидетель обвинения. Он ждет, когда его вызовут, в комнате для свидетелей. За стеной, в зале суда, заняты все места до единого. Люди стоят вдоль стен. Каждый день снаружи собирается толпа, иногда в сотню человек, иногда в тысячу. В течение всего суда, который длится три недели, люди стоят под дождем, обмениваясь крупицами информации. Город ужаснулся зверству этих убийств: семьи были убиты в своих постелях, невинных девочек-подростков забили до смерти в полях и оставили лежать под дождем и снегом.
Внутри, в шумном зале суда, пахнет кислым потом, сигаретами и влажными пальто.
Здесь два яруса для публики. На нижнем – скамьи для прессы, журналистов-газетчиков и репортеров радио. Интерес к делу так велик, что некоторые газеты прислали по пять или шесть журналистов, чтобы те осветили все аспекты судебного процесса. Все оставшиеся скамьи внизу зарезервированы для свидетелей, которые уже дали показания, и для тех, кто пользуется в суде преимуществами: заинтересованных юристов, а также нотариусов и набобов.
Среди журналистов сегодня расселись члены городского совета; их можно узнать по побегам сезонных цветов на лацканах пиджаков. Корпорация Глазго [10] отряжает их, чтобы они присутствовали на заседаниях.
Мануэль сидит на скамье за низкой деревянной загородкой прямо перед этими местами. Журналистам и законникам доверяют, зная, что они на него не нападут, но публику держат подальше, вверху на балконе. Там шестьдесят сидений, и все они заняты женщинами, которые наблюдают за залом суда, полностью забитым мужчинами.