Долгое падение
– Эй, Уотт, ты не видел нынче вечером Дэнди?
Скаут осматривает собравшихся в поисках своего босса, Дэнди Маккея, поэтому не видит реакции на свой вопрос. Он только чувствует, как его окатывают ледяной холод и тишина. Он оглядывается, чтобы проверить – слышал ли его Уотт. А потом видит Питера Мануэля, стоящего рядом с Уильямом Уоттом.
Скаут в ужасе.
– Какого дьявола ты делаешь?
Ухмыляясь, Мануэль переносит вес на другую ногу, чтобы спрятаться за массивной фигурой Уотта. Зато тот стоит, выпрямившись во весь рост. Он верен Мануэлю, потому что они держат угол, и он этим наслаждается.
Скаут переводит взгляд с одного на другого, видит, что они и вправду вместе. О’Нил вошел сюда, выглядя так, как будто его переехал трамвай, но внезапно начинает выглядеть намного хуже. Он бледнеет, меряя их глазами – Уотта с ног до головы и Мануэля с головы до ног, состязающихся друг с другом в выпивке портера с элем, удерживающих лучшее место у бара. Он видит, что Уотт и Мануэль не просто вместе, они красуются тем, что они вместе, и делают это не где-нибудь, проклятье, а в ресторане Джексона.
– Какого дьявола ты вытворяешь?
О’Нил пятится. Он трясет головой, глядя на Мануэля.
– Тебе лучше бежать к чертям собачьим, парень. На твоем месте я бы бежал к чертям.
Мануэль отклоняется назад, чтобы отозваться из-за массивной стены – Уотта:
– Эй, Скаут. Ты же никому не скажешь?
Уильям Уотт ничего этого не замечает. Он ничего этого не уловил.
– Выпивку для О’Нила! Давайте выпьем!
Он не видит ужаса Скаута О’Нила, не слышит его предупреждения. Он не видит раздражения Брэди. Он не ощущает изменений в О’Ниле: из человека, который пытался попасть в ресторан Джексона, чтобы найти Дэнди, тот становится человеком, который хочет убраться, убраться, убраться отсюда прочь – и прочь от того, что, к дьяволу, разворачивается между Уоттом и Мануэлем.
– Виски для Скаута О’Нила!
Скаут снова поднимает руки, на этот раз выше, но не в жесте капитуляции. Он смывает их со своих рук.
Дверь распахивается в ночь. Уотт смаргивает с глаз внезапное жжение сигаретного дыма. Дверь захлопывается. Он открывает глаза – а Скаут О’Нил уже исчез.
Уотт едва вспоминает, что О’Нил вообще был здесь. Все, что напоминает о нем, – это губы, сложенные, чтобы произнести его имя, как воспоминание о вкусе. Он возвращается к тому, о чем говорил раньше:
– Я убил свою жену, говорят они. Полагаю, любой смог бы убить свою жену, но ее сестру? Зачем бы я стал это делать? Кто бы такое сделал? А моя дочь?
Уотт хмурится и пьет. Что-то изменилось в настроении вечера, но он не знает, что. Он хмурится. Возможно, поможет еще одна выпивка. Уотт опустошает свой стакан и надеется на это.
– Дело в том, – шепчет он на ухо Мануэлю, – что если б я сделал такое со своей дочерью, то наверняка обратил бы револьвер против себя самого. Но я этого не делал, знаешь ли, я рыбачил.
«Ш» щекочет барабанную перепонку Мануэля. Он поднимает плечо, защищаясь, и перехватывает взгляд Брэди.
Тот видит: есть что-то очень неправильное в том, что эти двое вместе. Они сидят здесь два часа, напиваясь за счет Уотта, но Брэди не хочет, чтобы они сидели здесь и дальше. Они потеряют угол стойки.
Мануэль затягивается сигаретой, отказываясь встречаться с Брэди глазами, когда Уотт заканчивает говорить то, что начал раньше:
– Рыбалка – это ожидание. Сплошное ожидание. И пока ты ждешь поклевки, понимаешь, твой разум просто…
Он не может подобрать слова для того, что имеет в виду, поэтому закрывает глаза и неопределенно машет рукой.
– Понимаешь? Всякое такое. Понимаешь?
Он смотрит на Мануэля, чтобы увидеть, понимает ли тот.
Мануэль нетерпеливо кивает, гася окурок. Вскоре Дэнди Маккой узнает, что он вместе с Уильямом Уоттом.
– Пошли отсюда.
Уотт удивлен:
– Почему?
– Просто пошли в какое-нибудь другое место.
Мануэль допивает свой «прицеп» [27].
Брэди шагает к ним, вытирая пепельницу, собираясь поставить ее и сказать: «Вы двое, валите отсюда к дьяволу».
Уотт не может поверить в то, что ему предлагают.
– Зачем идти еще куда-то? Мне здесь нравится.
– Пошли.
Мануэль уже у двери и рывком распахивает ее. Уотт в замешательстве наблюдает за ним, ведь еще не время закрытия. У него все еще есть деньги. Они побеждают! Они должны удержать угол. Но Мануэль уходит, определенно. Уотт торопится за ним в декабрьскую ночь.
А в ресторане Джексона вакуум силы в углу уже заполнен человеком, который пил рядом с ними. Он скользит на их место, кладет руки на все еще теплую стойку бара. Он маленький, никто его не знает, и Брэди видел его деньги, все они – сплошная мелочь. Брэди сердито таращится на него, а этот человек хихикает, как будто только что примерил шляпу своего папочки.
– Убирайся отсюда к чертовой матери, – говорит Брэди, и мужчина безропотно скользит обратно, на свое прежнее место.
* * *Выйдя из ресторана, Мануэль шагает по Краун-стрит. Он много выпил, и его ноги двигаются быстрее, чем он намерен идти. Он ныряет вперед, на следующем шаге восстанавливает равновесие, потом его качает в сторону реки. Он чувствует себя так, будто бежит, но он не бежит. Он просто делает длинные шаги, вот и всё.
Но высокий Уотт без усилий догоняет его и спрашивает его, куда он.
Мануэль понимает, что не может говорить. Он выдавливает:
– Фуууф, – и, шатаясь, идет дальше по тротуару.
Они в Горбалзе, на главной улице с церквями, магазинами и ветхими, осыпающимися многоквартирными домами, понастроенными везде и всюду. В стороне от дороги стоит огромная частная школа Хатчесона [28].
Они замедляют шаги и останавливаются. Оба совершенно внезапно чувствуют невероятную усталость. Мануэль видит себя и Уотта как будто со стороны. Двое пьяных, плетущихся по Краун-стрит. На улице тихо, потому что еще не настало время закрытия заведений. Они плетутся: маленький пьяный, большой пьяный. Нуждающийся в деньгах, имеющий деньги. Знающий кое-что, желающий это узнать.
– Дай мне денег! – выпаливает Мануэль.
Уотт размышляет над его просьбой, поднимает руки и вздыхает.
– У меня нет денег.
Мануэль показывает на реку, на другой ее берег, вдаль.
– Где-то же есть?
Уотт качает большой головой и говорит:
– Нетнетнетнет.
Но деньги у него есть. Они оба знают, что есть.
– Револьвер есть?
– Есть. И я его достану.
Мануэль вытряхивает из пачки две сигареты, дает одну Уотту, чиркает спичкой. Они не торопятся – никакой спешки, – пытаясь подхватить огонек. На это уходит некоторое время.
Затем задумчиво курят.
Морозно. Холод просачивается сквозь согревшиеся в баре подошвы их обуви, ползет вверх по икрам. Они плотнее закутываются в куртки.
Уотт смотрит на Хатчесон, привилегированную школу, которой уже сто лет. Он тепло улыбается ей, и Мануэль спрашивает:
– Что? Ты в нее ходил?
Уотт говорит, что не ходил, но, польщенный, улыбается и выпрямляет спину. Он смотрит на стену рядом с собой. Это черный многоквартирный дом, и камень крошится. Песок и куски мягкого камня рассыпались по тротуару, как будто кто-то пинками вышиб их из стены. На мягкой поверхности нацарапаны слоганы банд и граффити.
– Это? – Уотт поворачивается и широко обводит рукой панораму улицы. – Этого нет. Ничего этого нет. Большие деньги.
Мануэль кивает:
– Все это будут сносить.
– По-настоящему большие деньги! – Уотт издает пренебрежительный звук своим толстым желтым языком. – Пффффф. Десять лет. И ничего этого нет.
Он видит, что Мануэля не интересуют махинации с застройкой. А зря. Они будут стоить ему жизни. Когда город сносят и перестраивают, возводя дома с ванными комнатами, уборными и кухнями, деньги будут делаться на мошенничестве с материалами и трудом. Но Уотт участвует в мета-мошенничестве, и ему это чрезвычайно нравится.