Увядающая надежда (ЛП)

Я больше не говорю о свадьбе. Мысли о Крисе и свадьбе угнетают меня, поэтому я стараюсь избегать их, заполняя тишину бессмысленной болтовней.
Я внимательно прислушиваюсь к птичьему щебету где-то высоко над нами, помогая Тристану превратить дуплистое дерево во что-то, что мы можем использовать.
— Это похоже на "Времена года" Вивальди, — говорю я.
Голова Тристана вскидывается.
— Что? — спрашивает он в замешательстве.
— Птица. Послушай.
На несколько секунд он так и делает. Затем его губы изгибаются в улыбке.
— Я думаю, ты права. В конце концов, ты эксперт по Вивальди.
Я могу сказать, что он потакает мне, и я краснею. Я часто слушала Вивальди, когда он возил меня по окрестностям. Кажется, слишком часто.
— Тебе не нравится? Почему ты ничего не сказал, когда я просила тебя включать этот диск в машине? Я спросила непротив ли ты.
— Я был непротив, — говорит он. — И это, казалось, делало тебя счастливой, так почему бы не послушать его? У тебя всегда была блаженная улыбка, когда играли "Четыре сезона.
Затем он прикусывает губу, как будто сказал что-то, чего не должен был. Прежде чем я успеваю понять, что именно, он продолжает:
— Что тебе особенно нравится в этой копозиции?
— Она бодрит, как чистая энергия. Я всегда чувствую себя полной жизни после ее прослушивания.
Он кивает, и мы снова сосредотачиваемся на куске дерева. Мой взгляд невольно падает на обручальное кольцо у меня на пальце. Я очень стараюсь не думать о том кольце, которое уже должно было быть на моем пальце. Думая о том, как мое обручальное кольцо смотрелось бы на мне, я впервые замечаю кое-что на безымянном пальце Тристана. Тонкая полоска кожи светлее остальной, как будто он долгое время носил кольцо.
Слова вылетают у меня изо рта прежде, чем я успеваю пропустить их через фильтр своего мозга.
— Ты был женат.
Тристан замирает. Он следует за моим взглядом на свой палец и размеренно отвечает:
— Да, несколько лет назад, до того, как я начал работать на Криса.
— Что случилось?
Все еще уставившись на свой палец, он говорит, обман окрашивает его тон:
— Она разлюбила меня.
Мысль о том, что кто-то причинил ему боль, вызывает у меня отвращение. Он заслуживает лучшего. Странное желание защитить его, чтобы никто больше не причинил ему вреда, расцветает во мне. Конечно, здесь, в тропическом лесу, задача состоит в том, чтобы сделать так, чтобы ничто и никто не причинил ему вреда.
— И влюбилась в кого-то другого?
Когда он не отвечает, я спрашиваю:
— Ты встречаешься с кем-нибудь в Лос-Анджелесе?
— Нет.
Я вижу поток эмоций в его глазах — в первую очередь мольбу отказаться от дальнейших расспросов.
Я повинуюсь, но эти разговоры о том, чтобы влюбиться в кого-то другого, вызывают страх, который возник во мне с тех пор, как мы разбились. Я ловлю себя на том, что выпаливаю:
— Если бы ты боялся, что никогда больше не увидишь любимую женщину, попытался бы ты забыть ее в чужих объятиях?
Тристан выпрямляется.
— Крис любит тебя. Одиночество и боль могут заставить некоторых людей делать то, чего они иначе не сделали бы, но я сомневаюсь, что Крис один из таких людей.
— Я бы не держала на него зла, если бы он сделал… что-то, — шепчу я. Его глаза изучают меня с такой интенсивностью, которой в них никогда раньше не было. Когда я больше не могу выдерживать его пристальный взгляд, я опускаю взгляд на свои руки.
— Ты бы не стала? — недоверчиво спрашивает он.
— Я не представляю, как ему больно, если он верит, что я мертва. Если быть с кем-то другим поможет уменьшить эту боль…
Я смахиваю слезу.
— Я просто не думаю, что когда-нибудь увижу его снова.
— Конечно, увидишь. Зачем ты каждый день разводишь этот огонь, если не в надежде, что кто-нибудь увидит его и спасет нас?
— Чтобы не сойти с ума, — признаюсь я. — Я знаю, что никто не придет.
— Даже если никто не придет, как только вода спадет, мы сможем уйти отсюда.
— Это займет месяцы. И кто знает, выберемся ли мы в любом случае из леса живыми?
Я качаю головой, пытаясь забыть, что когда-либо говорила это. Я позитивный человек, но, по-видимому, допущение одной темной мысли открыло дверь для всех них, мучая меня. Тристан успокаивающе обнимает меня, и я погружаюсь в его объятия, впитывая его чудесную силу.
  
Каждую ночь в течение этой второй недели я стараюсь думать о чем угодно, только не о Крисе. Я запрещаю себе плакать. Первые несколько дней я терплю неудачу. Когда мне удается перестать плакать, я запрещаю себе вообще думать о нем. Воспоминаниям о Крисе — о нас — не место в этом чужом месте. Они принадлежат нашей великолепной квартире в Лос-Анджелесе и нашему любимому ресторану на пляже. Или моей старой квартире и машине. Но не здесь. Я не могу хранить воспоминания здесь в безопасности. Я не могу позволить себе скучать по нему. Скучать по нему — это изнурительно. И мне нужны все мои силы, чтобы выжить.
На третьей неделе мои сознательные усилия отвлечься от мыслей о Крисе приносят свои плоды, и я ловлю себя на том, что думаю о нем все реже. Моим постоянным напоминанием является мое красивое обручальное кольцо, но я не могу заставить себя снять его. Есть один момент, когда мысль о Крисе неизбежна. Утром, когда я развожу сигнальный костер и смотрю на небо. Хотя все еще не было никаких признаков самолета, я все еще сохраняю слабеющую надежду на то, что нас спасут. Поскольку вероятность того, что это произойдет, близка к нулю, мы регулярно спускаемся с холма, чтобы проверить уровень воды. Он так же высок, как и всегда. Тристан говорит, что пройдет чуть больше трех месяцев, прежде чем он отступит настолько, чтобы попытаться вернуться к цивилизации. Мы должны продержаться до тех пор.
Кроме того, на этой третьей неделе я настаиваю на том, чтобы мы построили забор вокруг нашего самолета. Сама мысль о том, что у нас есть периметр — что — то — отделяющее наше пространство от леса, заставляет меня чувствовать себя лучше. Тристан не видит смысла в заборе, так как мы не можем сделать его достаточно прочным, чтобы удержать крупных хищников в том случае, если они решат, что мы им интересны, но в конце концов он сдается, и мы начинаем строить забор из дерева, похожего на бамбук. Этот процесс труден и утомителен. Я не привыкла к физической работе и не разбираюсь в ней.
Тристан становится немного разговорчивее, но его ответы остаются в основном односложными. Я хочу уважать его частную жизнь. Я действительно хочу. К сожалению, на данный момент я слишком изголодалась по человеческому общению, которое не сводится к совместной работе по заготовке пищи или сбору древесины, чтобы не подталкивать его к большему. Поэтому, строя забор, я делаю еще одну попытку.
— Чем ты занимался до того, как начал работать на Криса? Ты был пилотом в авиакомпании?
Я краснею, мне стыдно, что я не пыталась чаще разговаривать с ним, когда он возил меня. Но он всегда казался таким неприступным, таким поглощенным своими мыслями.
— Ну, ты застрял здесь со мной. Если не хочешь, чтобы я сошла с ума, что было бы не в твоих лучших интересах, тебе лучше приложить некоторые усилия, чтобы поговорить со мной. Я обещаю, что я не такая скучная, как ты думаешь.
— Я не думаю, что ты скучная, — ошеломленно говорит он.
— Превосходно. Тогда нет никаких препятствий.
— За исключением того факта, что длительные дискуссии могут нарушить твою концентрацию и отвлечь тебя.
— Я рискну.
Тристан качает головой.
— Ты, должно быть, чертовски хороший адвокат.
— Что заставляет тебя так говорить?
— Ты не сдаешься.
— Точная оценка моих навыков. В детстве у меня была дислексия. Мой психотерапевт сказал мне, что я должна найти работу, которая не требовала бы чтения или письма, потому что мне было бы трудно успевать.
Глаза Тристана расширяются.
— Но я всегда хотела быть адвокатом, как моя мама. Так что я усердно работала и стала им.