Развод в 50. Муж полюбил другую (СИ)

Когда я в последний раз так реагировала на мужчину? Кажется, вечность назад. Еще в той, прошлой жизни, когда была молодой и наивной девушкой, а не разведенной женщиной с четырьмя детьми.
Тянусь к вазе, стоящей на боковом столике, но понимаю, что она пуста. Беспомощно оглядываюсь, чувствуя, как к щекам приливает жар смущения.
— Вы не могли бы подерпжать, — прошу Самира, протягивая ему принесенный им букет. Мне неловко от моих тслов и я нервно смеюсь. Он аккуратно забирает цветы из моих рук, наши пальцы снова соприкасаются, и на этот раз я не могу сдержать легкой дрожи. Добавляю неловко. — Я пойду наберу воды.
  
— Хорошо, — просто отвечает он и тоже улыбается, но с теплотой. В уголках глаз появляются морщинки. — Вы не торопитесь.
Я не слышу в его голосе ничего пердрассудительного или снисходительноо, но все же очень волнуюсь. Как и каждый раз до этого при встрече с ним.
Я выхожу мз кабинета, прохожу мимо Асии, прячующую лукавую улыбку, и наполню вазу водой из-под крана. В зеркале замечаю румнец на щеках и блеск в глазах.
Клени странно ослабли.
— Что со мной происходит? Я веду себя как подросток. Это просто деловой визит, ничего особенного, — шепчу себе под нос, убеждая.
Но в глубине души знаю, что обманываю себя. Самир Мамедов никогда не приходит без причины. И цветы… Каждый раз он их дарит и каждый раз я тушуюсь перед ним. А казалось бы, что вышла из того возраста…
Я возвращаюсь с вазой, полной воды и осторожно ставлю ее на стол. Самир все еще держит букет в руках и при моем почвлении встает с кресла около напротив моего стола и аккуратно, почти благоговейно, помещает в вазу лилии. Его сильные пальцы удивительно нежно обращаются с хрупкими стеблями. Я не могу оторвать взгляд от его рук — широких, с аккуратно подстриженными ногтями и едва заметной сеткой вен под смуглой кожей.
— Вот так, — говорит он, закончив и отступая на шаг, чтобы полюбоваться результатом. — Теперь они будут радовать вас весь день.
— Спасибо, — повторяю, чувствуя неловкость от того, что не могу придумать ничего более оригинального. — Присаживайтесь, пожалуйста.
Он обратно опускается в кресло напротив моего стола, и кожаная обивка издает мягкий вздох под его весом. Расстегивает пуговицу пиджака одним плавным движением.
— Как ваши дети? — спрашивает он, слегка наклоняя голову набок, словно действительно заинтересован в ответе. Его темные глаза внимательно изучают мое лицо. — Как у них дела в Лондоне?
Вопрос о детях заставляет меня расслабиться. Это безопасная тема, о которой я могу говорить часами. Чувствую, как напряжение постепенно отпускает плечи, а дыхание становится более ровным.
— Да, у них все хорошо, — отвечаю, вдыхая нежный аромат лилий, который уже наполняет кабинет, смешиваясь с запахом кофе и легким древесным ароматом, исходящим от Самира. — Фарид прислал вчера отчет о своих успехах в Школе бизнеса, а Лейла снимает новую серию видео о студенческой жизни. Её блог все так же растет.
Говоря о детях, непроизвольно улыбаюсь. Чувствую, как теплеет в груди, а голос становится мягче, нежнее. Пальцы перебирают краешек отчета, который я просматривала до его прихода.
Интересно, что бы подумали дети, увидев нас сейчас? Мурад, наверное, был бы настороженным — он всегда защищает меня, даже от самой себя. А Лейла… она бы точно заметила мое волнение и потом засыпала бы вопросами.
Самир кивает, и в его глазах появляется теплота, когда я говорю о детях. Морщинки в уголках глаз становятся глубже, а взгляд — мягче. Он всегда внимательно слушает, когда я рассказываю о них, никогда не выказывает скуки или безразличия. Его руки спокойно лежат на подлокотниках кресла, пальцы слегка постукивают в такт моим словам.
— Они молодцы, — говорит он, и я вижу, что он искренен. В его голосе нет фальши, только неподдельное восхищение. — У вас замечательные дети, Рания. Это большая редкость в наше время — такая дружная семья.
Его слова заставляют меня почувствовать прилив гордости, смешанной с легкой грустью. Семья… Да, мы семья, но неполная. Без отца. Сглатываю комок в горле и отвожу взгляд, фокусируясь на падающем за окном снеге. Крупные хлопья медленно кружатся в воздухе, словно исполняя какой-то сложный танец.
— А старшие как? — продолжает Самир, словно почувствовав мое изменившееся настроение и решив сменить тему. Его голос становится чуть тише, в нем появляется оттенок заботы. — Мурад и Ахмет справляются с компанией?
Вопрос возвращает меня к реальности. Выпрямляюсь в кресле, чувствуя, как позвоночник прижимается к спинке.
— Более чем, — улыбаюсь с гордостью, и напряжение снова отпускает. — Годовой отчет превзошел все ожидания. Даже удивительно, как они смогли поднять прибыль в такие сложные времена.
Пальцы снова начинают перебирать бумаги на столе — нервная привычка, от которой я никак не могу избавиться. Чувствую, как кожа касается гладкой поверхности листов, слышу легкий шелест.
Интересно, знает ли Самир, что я почти не участвую в управлении компанией? Что передала все сыновьям? Наверное, знает, в нашем кругу сложно сохранить что-то в тайне.
Я не говорю, что часть заслуги принадлежит их отцу, заложившему прочный фундамент компании. Не упоминаю, что с тех пор как я передала управление своей долей сыновьям, у компании словно открылось второе дыхание. Самир и так знает эту историю.
Он смотрит на меня с пониманием, словно читает мои мысли. Его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на глазах, губах, снова возвращаясь к глазам. Под этим взглядом я чувствую странное тепло, разливающееся по телу, и непроизвольно поправляю волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо.
— А как ваш фонд? — спрашивает он, слегка подаваясь вперед. Кресло под ним поскрипывает, а свет настольной лампы отбрасывает мягкие тени на его лицо, подчеркивая скулы и линию подбородка. — Я видел в новостях репортаж о вашем последнем проекте. Впечатляюще.
Его искренний интерес к моей работе заставляет сердце биться чаще. До Самира никто кроме мамы так увлеченно не слушал о моих проектах. Рамазан всегда считал мой фонд милой блажью, которая отвлекает меня от скуки домашнего быта.
— Да, мы наконец получили разрешение на строительство реабилитационного центра для выпускников детских домов, — я не могу сдержать воодушевления. Чувствую, как голос становится звонче, а руки сами собой начинают жестикулировать. — Это будет не просто общежитие, а настоящий центр адаптации к взрослой жизни.
Наклоняюсь вперед, достаю из ящика стола папку с чертежами и раскладываю их перед Самиром. Мы встаем со своих мест и наши головы склоняются над бумагами, и я ощущаю тепло, исходящее от него, чувствую его дыхание на своей щеке. Аромат его одеколона окутывает меня, вызывая странное головокружение.
— Вот здесь будут мастерские, — показываю пальцем на чертеж, стараясь сосредоточиться на проекте, а не на близости Самира. — А это компьютерные классы. Мы хотим, чтобы ребята могли получить реальные навыки, которые помогут им найти работу.
Мой палец скользит по бумаге, и внезапно рука Самира накрывает мою. Его ладонь теплая и сухая, прикосновение легкое, но уверенное. Замираю, не смея поднять глаза, чувствуя, как сердце колотится так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди.
— Это потрясающе, Рания, — говорит он тихо, почти шепотом. Его голос звучит ниже обычного, с легкой хрипотцой. — То, что вы делаете для этих детей… Это настоящее чудо.
Поднимаю глаза и встречаюсь с его взглядом. В темных глазах Самира читается такое восхищение, что у меня перехватывает дыхание. Никто из мужчин не смотрел на меня так со дня ухода Рамазана.
  
— Вы удивительная женщина, Рания, — произносит он, все еще не убирая руки. Его большой палец едва заметно поглаживает тыльную сторону моей ладони, вызывая волну мурашек, пробегающих вверх по руке к шее. — То, что вы делаете для этих детей, заслуживает высочайшего уважения.
Чувствую, как щеки заливает румянец. Жар поднимается от шеи к лицу, и я знаю, что сейчас должна выглядеть как спелый гранат. В свои годы краснею, как девчонка. Осторожно высвобождаю руку, делая вид, что нужно поправить чертежи, и отстраняюсь, возвращаясь на свое место. Кажется, сажусь слишком быстро. Самир садиться на свое место, не отводя о меня взгляда.