Развод в 50. Муж полюбил другую (СИ)

Как быстро они выросли. Кажется, только вчера я держала их крошечные ладошки в своих, а сегодня они уже ведут бизнес. Когда это произошло? Пока я создавала уют для мужа, который в итоге выбрал другую?
Теперь, стоя в просторной гостиной нашего дома — светлой комнате с высокими потолками и большими окнами, выходящими в сад, где уже распускаются первые тюльпаны, — я ощущаю странную смесь гордости и тоски. Мебель цвета слоновой кости, изящные светильники с абажурами из молочного стекла, фотографии детей на каминной полке в серебряных рамках — всё это я выбирала для создания теплого семейного гнезда. Только гнездо оказалось ненужным его главному обитателю.
  
Фарид расхаживает по гостиной, размахивая руками, рассказывая о своей будущей учебе в Лондонской школе бизнеса. Его глаза горят тем же огнем, что я когда-то видела у Рамазана, когда он говорил о своих бизнес-планах. Сын движется по комнате большими шагами, иногда останавливаясь, чтобы подчеркнуть важную мысль резким жестом, — всё как у отца. От этого сходства в груди возникает тупая боль, словно кто-то медленно проворачивает там тупой нож. Я очень рада, что его желание учиться за границей в скором времени сбудется. Я больше не буду ему мешать, у него своя жизнь и я больше всего хочу, чтобы сын был счастлив.
Сколько раз я пыталась уговорить Рамазана не отпускать его так далеко? Я боялась отпустить, боялась, что там, в чужой стране, с ним что-то случится, и я не смогу помочь. Теперь понимаю, что это был мой эгоизм. Моя болезненная потребность контролировать, оберегать, удерживать рядом.
Лейла сидит на диване цвета топленого молока, утопая в мягких подушках, поджав под себя ноги в ярко-красных носках с узором из маленьких лондонских двухэтажных автобусов — сувенир из поездки. Она постоянно проверяет телефон, видимо, выкладывает очередные сториз для своих подписчиков. Ее тонкие пальцы с идеальным маникюром молниеносно скользят по экрану, ногти с пастельно-розовым лаком поблескивают в лучах вечернего солнца, проникающих сквозь тонкие льняные шторы.
Я наблюдаю за движениями ее пальцев, за тем, как она то и дело отбрасывает прядь волос с лица нервным жестом, который появился у нее в подростковом возрасте. Сглатываю комок в горле. В некоторых жестах она так напоминает меня молодую.
— Представляешь, мама, меня хотят три университета! — она сияет от счастья, ее глаза — точная копия моих — блестят от возбуждения, а щеки покрываются легким румянцем. — То есть я могу поступить в любой из них, они готовы предложить отличные условия. Но я, конечно, выберу Школу искусства и дизайна. У них потрясающая программа по медиа-коммуникациям!
Ее голос звенит от восторга, кажется, даже хрустальные подвески люстры отзываются тихим звоном. Она поднимается с дивана одним плавным движением и начинает ходить по комнате, жестикулируя так активно, что золотой браслет на ее запястье — мой подарок на шестнадцатилетие — звенит в такт словам.
Я улыбаюсь, наблюдая за ее воодушевлением, но улыбка дается мне легко — в сердце разливается тепло. Моя малышка выросла. Скоро ей исполнится восемнадцать, и она уедет учиться в другую страну. В сердце царапает острая иголочка страха.
Как я буду без них? Чем заполню пустоту, которая неизбежно возникнет, когда они разъедутся? Все эти годы я жила ради семьи, ради них. Кем я стану, когда останусь одна?
Мы с мамой уже начали подготовку к празднику — он должен быть грандиозным. Листаю в памяти список дел: заказать торт, оформить зал, разослать приглашения… Привычные хлопоты помогают отвлечься от тревожных мыслей.
— А что папа? — спрашиваю осторожно, чувствуя, как пересыхает во рту при одном упоминании Рамазана. Язык словно прилипает к нёбу, и мне приходится сделать глоток воды из стоящего рядом стакана, чтобы продолжить. — Он знает о ваших планах?
Дети переглядываются. В их глазах мелькает что-то похожее на вину, а затем они оба одновременно отводят взгляд. Фарид начинает рассматривать узор ковра под ногами, а Лейла снова утыкается в телефон, но ее пальцы замирают над экраном. Тишина, повисшая в комнате, становится почти осязаемой.
— Знает, — отвечает Фарид, становясь серьезным. Его плечи напрягаются, а между бровями появляется вертикальная морщинка — точно такая же, как у Рамазана в моменты беспокойства. От этого сходства в груди разливается горькая тяжесть. — Мы созванивались с ним вчера.
Фарид опускается в кресло напротив меня, его пальцы нервно постукивают по подлокотнику. В этот момент он как никогда похож на отца — тот же профиль, те же движения, даже манера хмуриться. Моё сердце сжимается от боли. Я чувствую, как к глазам подступают слёзы, и поспешно смотрю в сторону, притворяясь, что поправляю подушку на диване.
— Он сначала не хотел, чтобы мы уезжали так далеко, — добавляет Лейла, откладывая телефон и обхватывая колени руками, как делала в детстве, когда была чем-то расстроена. Её голос становится тише, в нём слышится неуверенность. — Но потом согласился, что это лучшее образование.
Они говорят об отце сдержанно, словно боятся причинить мне боль. И я благодарна им за эту заботу, хоть она и не нужна. Я уже почти не плачу по ночам. Почти.
Кого я обманываю? До сих пор просыпаюсь в три часа ночи с ощущением пустоты рядом. До сих пор иногда, по привычке, покупаю его любимый сыр или готовлю плов так, как он любит — с большим количеством изюма и чеснока. До сих пор вздрагиваю, когда слышу мужской голос, похожий на его. Этот зверь предательства все еще рядом, просто научился прятаться в тени.
— Он прилетит на твой день рождения? — спрашиваю дочь, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но слышу в нем предательскую дрожь. Зря я задала жэтот вопрос, не успела прикусить язык вовремя Сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Эта маленькая боль помогает сосредоточиться, не дает эмоциям захлестнуть меня.
Лейла пожимает плечами, её взгляд становится беспокойным, а пальцы начинают теребить кисточку на декоративной подушке:
— Обещал, но… Знаешь, у него сейчас много дел с переездом и новым бизнесом. И потом, Зумрут скоро родит, так что…
Её голос затихает, она явно не хочет развивать эту тему. Уголки её губ опускаются, и я вижу в её глазах отражение собственной боли. Она тоже страдает, моя девочка. Страдает от того, что её семья разрушена, что ей приходится делить любовь отца с кем-то ещё. И от осознания этого моё сердце разрывается ещё сильнее.
Имя его новой жены по-прежнему отдается внутри болезненным эхом, словно удар колокола в пустой церкви. По спине пробегает холодок, а в животе образуется тугой узел. Но я заставляю себя улыбнуться, хотя чувствую, как натягиваются мышцы лица, как дрожат уголки губ:
— Все будет хорошо, милая. Мы устроим тебе незабываемый праздник.
Стараюсь, чтобы голос звучал легко и беззаботно, но выходит натянуто. Дети обмениваются быстрыми взглядами — они всё понимают, всё чувствуют. Воздух в комнате становится тяжелым от невысказанных слов и подавленных эмоций.
Как мне научиться говорить о нем спокойно? Как мне научиться произносить имя той женщины без этой колющей боли в груди? Тридцать лет — это слишком долго, чтобы просто отпустить и забыть. Слишком долго…
Мама выглядывает из кухни, вытирая руки о фартук с вышитыми маками — её подарок от Лейлы на прошлый день рождения. Её седые волосы аккуратно уложены, а на лице — привычное выражение заботы. Она старается казаться бодрой и энергичной, но я замечаю тени усталости под её глазами. Последние месяцы были тяжелыми и для неё — видеть страдания дочери оказалось испытанием не из легких.
  
— Ужин готов! — объявляет она, и в её голосе звучит то же наигранное веселье, что и в моём. — Всем мыть руки и за стол!
От кухни доносится аромат запеченного мяса с травами и свежего хлеба, вызывая у меня приятную тяжесть в желудке. Весь день я почти ничего не ела, и только сейчас поняла, насколько голодна.
За ужином мы сидим за большим овальным столом, покрытым белоснежной скатертью с вышивкой по краю. Мама всегда настаивала на сервировке даже для обычного семейного ужина — "трапеза должна быть красивой", говорила она. Фарфоровые тарелки мягко позвякивают, соприкасаясь с серебряными приборами. Свечи в центре стола отбрасывают теплый мерцающий свет на наши лица, смягчая черты, скрывая следы усталости и печали.