Польский вопрос

Не такими точно словами, но так убеждал Александра Наполеон и устами своих послов, и лично на Тильзитском шатком плоту, и письмами.
И снова повторялись те же увещания при каждой новой встрече, хотя последние были очень редки.
Сначала гибкий северный "византиец" Александр поддался было влиянию порывистого, великого преторианца. Но потом другие влияния ослабили внушения Наполеона; прежние друзья, вроде Адама Чарторыйского, и новые советники сумели иначе направить мысли Александра.
  
А события для Польши катились своим роковым чередом.
Как феникс из огня, возникло герцогство Варшавское, выкроенное из остатков прежней Великой Польши.
Саксонский король по-бывалому стал герцогом Варшавским по имени. А хозяйничали в стране поочередно два сильных соседа: Франция и Россия.
Но поляки по привычке больше глядели на Запад, чем на Восток.
Отборные воины польского народа, пикинеры и крылатые гусары, носились вослед победоносным орлам Наполеона вплоть до стен Смоленска и пылающей Москвы; а здесь эти братья по крови были более жестоки к побежденным, чем все другие враги. Но так и бывает всегда при семейном раздоре.
Наполеон, зная заветное желание Александра — дать новую жизнь польской нации, смотрел на Польщу как на средство политического воздействия, как на пружину известной силы, которую можно пустить в ход с дипломатическими целями.
Сами же поляки в лице своих передовых людей не видели или не желали этого видеть и готовились серьезно к новой жизни, к новой свободе, которую ждали получить из рук тирана, уже подавившего последний призрак свободы не только в целой Франции, усыновившей этого волчонка, нового Рэма, но и во всех соседних государствах, более сильных и значительных, чем Польша.
Пал Наполеон — с ним рухнули последние, призрачные надежды патриотов польских.
И вдруг неожиданно загорелись они с новой силой и яркостью.
Александр, получивший прозвание Благословенного и Миротворца народов, пожелал совершить настоящее чудо, воскресить "крулевство" на берегах Вислы, или — царство Польское, как он называл его, — на новых устоях свободного конституционного государства.
К хорошей цели этот благодушный романтик и мечтатель на троне приступил довольно неудачным путем.
На Венском конгрессе, который собрался в 1814 году после Первого Парижского мира, главным пунктом, на котором сталкивались дипломаты всех дворов Европы, был вопрос о королевстве Польском.
В это время Александр успел сгруппировать вокруг себя наиболее значительных представителей польского народа.
Кроме братьев князей Чарторыйских — граф Владислав Островский, генерал Домбровский, начальник бывших Польских легионов армии Наполеона, и другие военачальники и невоенные главари польского народа пришли с повинной к Александру, были приняты великолепно этим "очарователем" людей и вместо укоров услыхали такие обещания, от которых затрепетали сердца привислинских патриотов.
Правда, после целого ряда свиданий, съездов и конгрессов, на которых в течение последних 10–15 лет Александру пришлось играть главную роль, он, русский император, как способный ученик, постиг науку "обещаний", даваемых именно для того, чтобы их не сдержать.
Но по отношению к полякам он не допустил этой лукавой игры.
Наоборот, дал больше, чем они ждали, и в будущем готовил еще лучшее.
В ожидании предстоящих событий польские легионы получили позволение вернуться на родину со всем оружием, с распущенными хоругвями, при рокоте барабанов, пронизанных, как и победоносные знамена, вражескими пулями.
Случилось это в Париже, куда ликующие войска союзников вступили с Александром I во главе.
Главный вождь польских сил генерал Домбровский уже давно, при помощи Адама Чарторыйского, вел переговоры с Александром.
Как только Париж сдался и Наполеон в Фонтенбло подписал свое первое отречение, польский вождь послал к Александру двух депутатов: генерала Сокольницкого и полковника своего штаба Шимановского.
Очень ласково, со своей обычной дружелюбно-величавой манерой принял император депутатов и выслушал их.
Кроме Александра, здесь находился цесаревич Константин, князь Адам Чарторыйский, князь Петр Михайлович Волконский и несколько других приближенных из свиты, в том числе — граф Ожаровский, флигель-адъютант Брозин и, конечно, бессменный граф Алексей Андреевич Аракчеев.
Когда, после обмена первых приветствий, заговорил генерал Сокольницкий и высказал все пожелания, все ожидания польских войск, наступило мгновенное молчание.
Окружающие, свои и чужие, — насколько позволял придворный этикет, — устремили взоры на непроницаемоспокойное лицо Александра, где застыло любезное и внимательное выражение, как самая плотная маска.
С некоторыми из стоящих здесь Александр не раз и очень подробно говорил о своих планах насчет Польши; лицам заинтересованным, вроде Чарторыйского, рисовал самые блестящие перспективы, давал широкие обещания, но при одном непременном условии: крулевство Польское должно быть под его, императора, властью, как подчинена Венгрия австрийским императорам.
Но эти частные, хотя бы и самые задушевные разговоры, дружеские, хотя бы и самые торжественные обещания, совсем не то, что официальное объяснение императора российского с его будущими подданными, сейчас пришедшими в качестве побежденных, но еще сильных и почтенных по доблести врагов.
Здесь каждое слово должно быть взвешено, потому что имеет значение клятвенного обещания, данного монархом перед лицом Бога и людей.
Болезненно самолюбивый Александр знает это и наперед приготовился ко всему, что придется выслушать и говорить.
Выдержав самую короткую паузу, необходимую лишь для того, чтобы не пришло в голову окружающим, что ответ приготовлен и заучен заранее, Александр заговорил своим приятным грудным голосом, на задушевных, средних нотах, слегка картавя, что особенно шло к его изысканной французской речи:
— Передайте достойному генералу Домбровскому и вашим отважным товарищам до последнего рядового, что они могут быть вполне спокойны. Я ничего не имею против их законного желания вернуться на родину, в пределы Польши. И конечно, сделать это лучше сомкнутыми рядами, военным маршем, чем разрозненными толпами в виде сброда, рассеянного неудачами войны. Что касается оружия, легионы с такой честью носили его много лет, защищая свои знамена и государя, которому присягали, что нет оснований отнимать его теперь, в мирные дни. О подробностях, конечно, условимся потом. Пока скажу, что сборным пунктом можно назначить Познань, а оттуда сомкнутыми рядами на Варшаву. Кстати, и моя гвардия идет туда таким же маршем. Надеюсь, генерал и товарищи ваши ничего не будут иметь против таких попутчиков.
— О нет, сир! Мы так привыкли уважать друг друга в боях, что, наверно, будем хорошими попутчиками. Но какая участь ждет легионы на родине, ваше величество?
— Это зависит от их желания. Могут оставаться на военной службе или уйти на покой, который ими вполне заслужен. Главное свершилось. Самые дорогие мои желания исполнились. С помощью Всемогущего Господа я надеюсь увидеть возрождение достойного, отважного народа, к которому вы принадлежите. Благосостояние польской нации всегда составляло предмет моей заботы. До сих пор разные политические обстоятельства мешали мне осуществить свое задушевное намерение. Теперь помехи больше нет. Страшная, но в то же время славная двухлетняя война устранила все препоны. Пройдет еще немного времени, и при заботливом, мудром управлении поляки снова получат свое отечество и славное в истории имя. Мне отрадно будет показать им и целому миру, что именно тот, кого они считали своим врагом, забыл все прошлое и осуществил их лучшие желания!
  
— От нашего имени и от своих товарищей приносим сердечную благодарность вашему величеству за эти милостивые слова! — с поклоном проговорил Сокольницкий, пораженный таким оборотом аудиенции. — Со своей стороны станем молить Бога, чтобы все так и свершилось. Еще одной милости просили мои товарищи: можем ли мы наравне с войсками сохранить и нашу национальную кокарду? Как воин, государь, вы поймете нашу заботу.