Пожарский 2 (СИ)

Доктор оказался докторшей лет тридцати с небольшим, тоже вся в белом — колпачок, халатик, коса светлая из-под колпачка виднеется. Она что-то писала в большом журнале, и когда медсестра распахнула дверь и заявила: «Вот, Ирина Матвеевна, к вам, срочно!» — испугалась:
— Дмитрий Михалыч? Что-то с Федей⁈
— С каким Федей? — не понял я.
Что такое с утра — то Остромысл, то Федя?
— А я уж себе напридумывала! — непонятно чему обрадовалась докторша и помахала медсестре: — Идите, Фрося, идите на пост. Присаживайтесь, Дмитрий Михайлович. Что за дело привело вас? У какой-то из ваших знакомых проблемы?
Странное у меня чувство было, как будто во сне. Вроде, все слова понятны, а складываются во что-то зыбкое.
— Сперва скажи: что за Фёдор?
Вдруг я не знаю чего-то, что обязательно должен знать?
— Так Федя мой, — докторша всплеснула руками, — он же у вас управляющим…
Картинка мгновенно сложилась и перестала отдавать мистикой.
— А-а-а! — хором воскликнули мы с Кузей.
— Точно!
— Он же говорил про госпиталь!
Ирина Матвеевна закрыла и отодвинула журнал:
— Итак, у вас было важное дело.
— Да. Я почему-то думал, что всё будет гораздо проще… Одним словом… — нет, с другой стороны нужно заходить: — Прежде всего, Ирина, я вынужден просить тебя дать мне обязательство, что никому и ни при каких обстоятельствах ты не откроешь содержание данного разговора.
— Хорошо, — мягко улыбнулась она. Думает, наверное, что девка какая-нибудь от князя понесла, и вот я мечусь, не зная, что делать.
— Нет, поклянись здоровьем своих детей.
— Н-ну… Хорошо, — голос её слегка дрогнул, — клянусь здоровьем своих детей…
— … никому не разглашать содержание данного разговора, — подсказал я, и она повторила.
Удержится ли? Женщине это почти невозможно, нужно отдушину оставить.
— Ты можешь поговорить об этом с мужем, при условии, что он даст такую же клятву.
— Я… хорошо, Дмитрий Михайлович, но я не понимаю…
— Сейчас поймёшь. Ты знаешь, как выглядят болезни и раны с точки зрения энергий?
Она непонимающе покачала головой:
— Н-никогда не сталкивалась с этой темой…
— Если очень упростить, есть жизнь и смерть в своей протяжённости — это две разнонаправленных энергии.
Она согласно закивала:
— Об этом я знаю. Исцеляющие свойства лекарских зелий на этом построены. Энергия жизни… К сожалению, этот метод довольно дорог, и для сложных случаев требуются длительные курсы, семьи большинства моих пациенток не могут себе этого позволить…
— Потому что энергия жизни подпитывает собственную жизненную энергию человека.
Так же, как энергия смерти, переполняя мёртвое тело, превращает его в движущегося кадавра, но на этом мы концентрироваться не будем.
— Я не вполне понимаю…
— Я поясню. Лечилки отлично помогают в тех случаях, когда мы имеем дело с истощением собственных жизненных сил. Но если им приходится бороться против того, что условно можно назвать зарождающейся смертью, и если зародыш слишком силён — лечилки помогут мало. Поэтому в тяжёлых случаях ваши пациенты выздоравливают долго. Или не выздоравливают совсем. Но если изъять зародыш смерти, шансы на то, что жизнь восстановит естественные токи, возрастут многократно.
Ирина выпрямилась, глядя на нас с огромной тревогой:
— И есть кто-то, кто умеет это делать?
— Есть. Мы.
— Вы шутите?
— Нет. Именно сегодня нам нужна энергия смерти, и мы можем помочь кому-то из особо нуждающихся.
— А если не получится?
— А вы их заранее не обнадёживайте, — предложил Кузьма. — Просто скажите, что мы студенты-медики…
— Ты — студент-медик.
Собирать-то Кузя должен, сразу в камень Марварид.
— А… Ну да. Я — студент-медик. Буду оценивать состояние организма по пульсу. В конце концов, им точно не станет хуже. Но, может быть, станет лучше.
Ирина сомневалась.
— Скажите, а вот этот зародыш смерти… Его можно…
— Что? — очень мягко уточнил Кузя.
— Изъять у… нерождённого ребёнка?
Ах ты ж, Ядрёна-Матрёна — говорил же Фёдор, отделение специфическое. Кузьма озадачился.
 
— Честно — не уверен, как это будет без прямого контакта. Но я постараюсь.
— Хорошо! — Ирина решительно встала. — Пойдёмте, пока заведующего отделением нет, а то начнутся лишние вопросы. Я только халаты белые принесу, так положено.
Отделение производило два основных впечатления: очень чисто и очень скромно. Прямо-таки по-спартански.
— Сюда! — Ирина повернула налево и заторопилась по коридору. Здесь тихий край, лежат в основном недавно переведённые из реанимации. Я бы вас и в саму реанимацию сводила, но боюсь, там не дадут спокойно совершить эти… манипуляции. Меня тут ещё плохо знают, выставят за дверь без разговоров.
Они дошли до двери с табличкой: огромный восклицательный знак, девушка, приложившая палец ко рту и надпись: «Соблюдайте тишину!»
— Секунду, — Ирина первой вошла в палату и прикрыла за собой дверь. Строгий голос зазвучал глуховато: — Внимание! У нас посетители, два доктора из отделения интенсивной терапии. С осмотром. Всем приготовить руку… Нет, высоко закатывать не надо, будут проверять только пульс. И прошу вести себя прилично, особенно ты, Анфиса… — дверь распахнулась: — Проходите, господа!
В палате пахло кровью, отчаянием и совсем немного — надеждой. Дюжина женщин смотрели на нас, кто с любопытством, а кто — равнодушно. Лица осунувшиеся, глаза синими тенями обведённые. Да уж, тут смерти точно можно насобирать.
Кузя посмотрел на меня: «Откуда начнём?»
«Да по порядку, с ближней и начинай».
Он присел на край первой кровати. Улыбнулся:
— Какую ручку будем смотреть? Правую — левую?
— Левую, наверно, — осторожным шёпотом ответила женщина.
Кузьма прихватил её за запястье, прислушался.
«Одну вижу, тяну…»
Да я и сам видел, что он выкачивает смертушку — крупный такой зародыш, разъевшийся. Восковая бледность лица болящей сменилась едва заметным румянцем — но дело пошло!
«Есть. Вторую… Нет, отсюда не достать».
И тут он её спросил:
— Милая, ты хочешь сохранить жизнь ребёнку?
Женщина, кажется, испугалась.
— Сказали же — есть надежда?
— Я не про то спрашиваю, что тебе сказали. Ты — хочешь, чтобы он жив был?
Она тревожно посмотрела на докторшу, на меня:
— Хочу.
— Мне далеко отсюда, — Кузьма говорил едва слышно, и тишина в паузах между его словами сделалась почти осязаемой. — Рубашку на животе расстегни.
Как мне хотелось его по загривку огреть! Вот же охламон! Теперь про наш визит всякая собака в городе узнает, это к гадалке не ходи.
Но я стоял молча. Нельзя мага, работающего со смертью, сбивать. Даже меч. Не дай матери-рожаницы, расплещет.
Кузя медленно, словно в зачарованном сне, положил руку на шаром выпирающий живот, глаза прикрыл.
«Вторая есть».
Женщина на следующей кровати и вопроса дожидаться не стала, сразу заголилась.
Так он и прошёл всю палату — тихо-тихо, я такого тихого лекаря в жизни не видал, словно в зимнем безветренном лесу снег идёт. Да так за двери и вышел, бесшумным призраком.
— А теперь всем спать, — негромко велел я, — верно, Ирина Матвеевна?
— Верно, — кивнула она, не придумав ничего другого. — Отдыхайте, девочки. Я к вам попозже загляну. Пойдёмте, Дмитрий Михайлович.
Отойдя с десяток метров от палаты она остановилась:
— Дмитрий Михайлович, что ж я делать буду, когда это всё…
— Просочится?
— Ну, конечно!
— Скажешь правду. Что пришёл князь Пожарский и пожелал облагодетельствовать самых страждущих в отделении. Насколько я понимаю, это не против правил.
— Да, благотворительные посещения разрешены, — она опасливо посмотрела на Кузю, который стоял поодаль, привалившись спиной к стене и закрыв глаза.
— Вот и прекрасно. А когда пришли в палату, помощник князя Пожарского внезапно предложил женщинам возможность исцеления — наложением рук. Насильно никого не лечили. Вот, кстати, чтоб никто не придрался, — я вынул из кармана пачку десятирублёвых купюр, — раздай-ка каждой, а оставшиеся потрать на своё усмотрение, ты нам очень помогла сегодня.