Икона

— Извини, — сказал он наконец. — Это одна из тех глупых ситуаций: если ты не знаешь, я не могу тебе сказать. Мы с твоим крестным дали друг другу слово.
Неожиданно в кабинете раздались голоса. Мэтью выглядел смущенным. Либо предоставил событиям развиваться самостоятельно, либо перебирает в уме другие способы подхода. В холле раздались шаги, и мужчины подняли глаза. В дверях стояла растерянная Ирини:
— Он выгнал меня, можете себе представить? — Мэтью пододвинул ей стул, но она не стала садиться, просто оперлась о плечо сына. — Его раздражает, что я пытаюсь ему помочь.
— Наверное, ты слишком старалась.
— Я просто хотела убедиться, что он действительно его съест.
— Ты что, пыталась его покормить с ложечки?
— Да, сам он все проливал.
— Дай ему сделать это самому. Он не хочет чувствовать себя инвалидом.
Она села, покачав головой, положила руки на стол и стала смотреть в окно, по которому медленно стекали капли дождя. Затем перевела взгляд на Андреаса.
— Ты переночуешь у нас?
Он пожал плечами.
— Ты хочешь, чтобы моя дочь повезла тебя в город, а затем возвращалась сюда под дождем и в темноте, думаешь только о себе?
Его удивила ее ярость, хоть он и знал причину. Это была уже не та пассивная, податливая женщина, на которой его сын женился тридцать лет назад. Она стала жестче, и это заставляло его гордиться ею.
— Я никогда бы не попросил об этом. Конечно, я останусь, если ты не против.
— Ты всегда здесь желанный гость, — ответила она мягко. — И всегда им был.
«Лучше не влезать во все это», — подумал он.
— Извините, что прервала ваш разговор, — продолжала она. Никто из мужчин не ответил. — Я не знаю, о чем вы тут шептались всю эту неделю, да меня это и не волнует. Но пожалуйста, никаких секретных разговоров, споров, перешептываний, страшных рассказов, пока вы находитесь здесь. Я не допущу, чтобы Алекс расстраивался или чтобы кто-то рядом с ним выглядел подавленным. Вы оба меня поняли?
Она взглянула на Андреаса, и тот кивнул. Мэтью сделал то же.
— Отлично. Мне понадобится ваша помощь, мальчики. Мэтью, иди посиди с отцом. Babas, пойди приляг на диван, я разбужу тебя через полчаса.
И они оба пошли выполнять ее указания.
Она поцеловала его в дверях, не стесняясь ничьих глаз, и Мэтью обнаружил, что его тоже не волнует, что их кто-то может увидеть. Он почти не помнил, как пришел сюда, ноги сами привели его к ее дверям. Это был порыв — пойти к ней, его тело лучше его разума знало, что нужно делать. Ана втянула его внутрь, и они долго стояли обнявшись.
— Твой отец уже дома?
— Да. Мы вчера перевезли его.
— Ты думаешь, так будет лучше? — Она сделала шаг назад, остановив на нем понимающий взгляд, читая сомнения на его лице.
— Да. — Похоже, он сразу понял, что за этим крылось. Черт с ним, с лечением, ему сейчас нужна была семья, дом. Забота, надежда. Вера. — Так будет лучше. — Он улыбнулся ей, как будто в этом была ее заслуга. — А там посмотрим, что будет дальше.
Она не предпринимала никаких действий, и он направился через холл к кухне, мысленно уже видя лестницу, ведущую вниз, маленькую комнатку и ту, другую женщину, третью часть треугольника. Но Ана взяла его за руку и потянула в другую сторону, к лестнице, ведущей наверх.
— Нет, сегодня никакой иконы. Только ты и я.
Он послушно шел за ней по лестнице, ноги сами несли его, хотя мышцы онемели, а сердце бешено билось. Непонятный страх вновь овладел им. Он хотел находиться здесь, наверху, с ней. И он хотел находиться там, внизу, с ней. Нет, она не могла сказать это серьезно. Одна только мысль о том, что он не увидит ее, разозлила его, и ему тут же стало стыдно этой злости. Он пытался держать под контролем свои эмоции, пока Ана медленно, не торопясь, раздевалась. Бесполезно. Она все заметила — он это понял.
— Я хочу, чтобы мы были вдвоем, Мэтью. Я хочу, чтобы было что-то, принадлежащее только нам двоим.
Сняв с него рубашку, она прижалась к нему грудью и животом. Ее прохладная плоть требовала ласки. Его тело напряглось ответным желанием, забыв о взбаламученном, мечущемся разуме. В памяти всплыли слова Фотиса. Кто знает, что на самом деле у нее на уме? Да какая разница? Ее язык встретился с его языком, он вспомнил проведенную вместе ночь. Ему хотелось этого еще и еще, хотелось потеряться, раствориться в ней. И в его мыслях Богородица отступила — но не исчезла.
    
9
 
Священник сидел на низком стуле в углу, но казалось, что он заполнял собой всю комнату. За несколько минут предварительной беседы, пока все рассаживались, Мэтью узнал, что отец Томас по происхождению грек, но был посвящен в духовный сан в Америке и служил у епископа Макариоса в Нью-Джерси. Он прибыл один, без помощника. Ему было пятьдесят с небольшим, у него были седеющие виски, вьющиеся черные волосы, вызывающее доверие лицо и глаза, излучающие доброту. Особо не распространяясь о целях своего визита, он достал документы от Священного синода в Афинах, и эти документы, похоже, удовлетворили адвоката Аны, Уоллеса.
В единственном ярко освещенном углу кабинета на алюминиевом мольберте стояла Богородица, пристально глядя на них. Мэтью любовался ею задолго до прихода священника, пока Ана совещалась с адвокатом, но теперь он отвернулся от нее и попытался сосредоточиться. Томас осмотрел икону сразу, как только появился, и теперь не обращал на нее внимания. Казалось, его больше привлекали массивные дубовые книжные шкафы. Его взгляд безостановочно скользил с полки на полку.
— Я вижу, ваш дедушка коллекционировал не только живопись.
— Да, — ответила Ана. — Он гордился своей библиотекой. Наверное, даже еще больше, чем коллекцией живописи. Мне кажется, книги были ему ближе.
— Конечно, — согласился священник. — Книга подразумевает более интимное общение: ее можно подержать в руках, полистать. Книга — это друг. Картина просто висит на стене, холодно, отчужденно. — Он опять взглянул вверх. — На этих полках я вижу кое-кого из своих друзей: Достоевский, Флобер, Казанцакис. И еще некоторые редкие экземпляры. Может быть, сначала поговорим об искусстве, а потом о книгах?
— Давайте закончим с одним, а потом уже подумаем о другом, — вмешался Уоллес, человек лет семидесяти, седой, со слезящимися глазами, низким голосом и отрывистым, сухим кашлем заядлого курильщика, судя по его прыгающим пальцам, недавно бросившего курить. Ничто в его неуклюжей позе, бегающем взгляде и притворно дружеской манере себя держать не возбуждало, на взгляд Мэтью, никакого доверия, но Ана, похоже, вполне полагалась на него.
— Безусловно, — ответил отец Томас.
— Итак, — Уоллес бесцельно перебирал документы, — насколько я понимаю, вы удовлетворены иконой.
— Если вы говорите о ее художественной ценности, то я вряд ли могу выступать в роли судьи, и все-таки я бы сказал, что я доволен. Конечно, она сильно пострадала.
— За последние несколько веков, — вставил Мэтью, — не за последние шестьдесят лет.
— В любом случае, — продолжал священник, — хотя такие повреждения могли бы оттолкнуть коллекционера, для меня они лишь свидетельство возраста. Кроме того, они усиливают ощущение тайны.
Адвокат прокашлялся, казалось, ему хочется сплюнуть.
— И вы считаете, что это действительно та икона, которую вы искали?
— Пресвятая Богородица Катарини. Опять же, я не специалист по истории искусств, но она во всех деталях совпадает с имеющимся у нас описанием. Некоторые мои братья в Греции видели икону своими глазами, поэтому они смогут идентифицировать данный образ. А что говорит ваш эксперт?
Все трое обратили взоры на Мэтью. Хотя он и воздержался от того, чтобы подтолкнуть Ану к этому решению, но с того момента, как она его приняла, стал агрессивно его защищать, опасаясь, что адвокат может передумать. Он даже специально попросил разрешения присутствовать на этих переговорах. Поэтому ему и в голову не приходило, что ему могут задавать вопросы.