Икона

Мэтью, хоть и не был голоден, послушно проглотил кусок.
— Что же касается тебя, — продолжал Фотис, позвякивая ложкой в опустевшем десертном бокале, — это вызывает у меня самую глубокую озабоченность. — Тщательно вытерев губы салфеткой, он перевел взгляд на улицу. «Он всегда настороже, — подумал Мэтью. — Почему?» — Церковь захочет закрепить за собой права на икону — на случай если девушка передумает. Однако они не смогут заполучить ее немедленно. Они еще не договорились ни о транспортировке, ни о последующем ее хранении. Я могу им помочь: на несколько недель предоставить нейтральную территорию для ее хранения, страховку, обеспечить безопасность. Я в любом случае это сделаю. А ты сможешь осматривать икону в любое время, когда пожелаешь.
— Существуют фирмы, предоставляющие услуги по хранению и транспортировке предметов искусства. Я даже могу порекомендовать несколько из них. Не думаю, что они поручат это тебе.
— Говорю тебе, я могу это организовать.
Мэтью сжал голову руками. Ему надо поспать. Ему надо подумать.
— Ты уже все организовал? Насколько плотно ты работаешь с этими людьми?
— Пока что были только обсуждения. Еще ничего не согласовано, но они сделают так, как я им скажу. Я участвовал в их благотворительных проектах, и в отличие от тебя мне не стыдно использовать имеющиеся у меня рычаги. Ну и в любом случае они предпочтут иметь дело с соотечественником, ты же знаешь греков.
— А зачем тебе вообще все это?
— Если я скажу, что для блага церкви, разве ты поверишь? — улыбнулся Фотис. — Подозрительный юноша. Хорошо, давай считать, что это для собственного удовольствия. В жизни очень мало вещей, которые доставили бы мне большее удовольствие, чем возвращение иконы в Грецию. А кроме того, это означает еще несколько дней наедине с ней.
— Понятно.
— И знаешь, есть еще один человек, который мог бы выиграть в этой ситуации. — Фотис смотрел на него выжидательно, но у Мэтью не было желания подыгрывать ему, задавая вопросы. — Твоего отца скоро выпишут из больницы.
— Мой отец? — Только что проглоченный пудинг налился в животе свинцовой тяжестью.
— Да.
— Он не слишком увлекается религией или искусством.
— Если ты хорошенько припомнишь прочитанное тобой, то поймешь, что вера не всегда является непременным условием исцеления. Это заложено в основе таинства. Неверующие подвергают сомнению любую религию. Их сопротивление — своего рода вера и обычно что-то говорит об их душах. Действительно живущие вне Бога никогда даже не задумываются обо всем этом. На мой взгляд, отрицание, присущее твоему отцу, — это нечто иное, не то, что он пытается показать.
— Уверен, что ему интересно было бы это услышать, — резко ответил Мэтью. В нем вспыхнуло раздражение: как смеет Фотис примешивать сюда отца? Тем не менее слова старика пробудили в нем и какие-то другие, трудноопределимые чувства.
— Я не настолько глуп, чтобы сказать это ему, и надеюсь, что и ты достаточно мудр, чтобы не упомянуть при нем об этом разговоре. Когда его выпишут из больницы, он заедет навестить меня. Икона будет там. Остальное в руках Божьих.
— В руках Божьих? — Мэтью еле сдерживался. Крестный произнес вслух то, что таили в себе пыльные старинные фолианты, что перешло из них и в сознание самого Мэтью. Слова насмешки замерли у него на губах под влиянием более сильного чувства. Страха? Не страх ли скрывался за его праведным гневом? Но чего ему бояться? — Ты действительно думаешь, что эта икона каким-то чудесным образом исцелит его?
— Я ничего не думаю. Я просто не хочу лишать его шанса получить от этого хоть какую-то пользу. А почему ты отказываешь ему в этом?
— И по этой смехотворной причине я не должен сказать Ане Кесслер правду?
— Ты не скрываешь от нее ничего, что ей необходимо знать. И существует много причин, по которым ты обязан предоставить событиям развиваться так, как они должны развиваться. Назвать их еще раз? Тебе нужны другие доказательства?
Раздражение Мэтью достигло критической массы и перешло в какое-то парализующее отвращение к самому себе. Человек чести должен делать то, что он должен делать, а не сидеть здесь и вести бессмысленный разговор.
  
— Как ты думаешь, девушка от тебя ничего не скрывает? — продолжал Фотис.
— Что ты имеешь в виду?
— Только то, что у нее могут быть свои собственные секреты.
— Например?
— Я не претендую на то, что знаю все, но это странная, замкнутая семья, — это все, что мне понятно. Она не колеблясь использовала тебя в своих целях, сделав тебя своим советчиком.
— Я сам согласился на это.
— Всегда хочется так думать, когда имеешь дело с женщиной, не так ли?
— Мне не нравятся твои намеки.
— Беру свои слова обратно. Тебе не надо иметь никаких собственных интересов, чтобы поступить правильно.
— А как мы можем узнать, что правильно?
— Ты поступишь правильно, потому что ты хороший человек. Для этого тебе не требуется стимул — осознание семейных обязательств и семейной вины.
— Семейной вины? — резко повторил Мэтью. — Ты имеешь в виду — твоей вины?
— А мы разве не одна семья? Но я имел в виду не это, а скорее обязательства.
— Пожалуйста, не говори загадками, крестный. Просто скажи, что ты хочешь сказать.
Глаза Фотиса вдруг увлажнились, его лицо, казалось, обвисло, как и его усы.
— Я не хотел говорить об этом. Я нарушаю данное когда-то обещание. Ты меня понимаешь? Данное Fithee, Змею.
— Это тот, кто убил священника?
Фотис протянул руку над столом и тронул Мэтью за рукав.
— Нам не дано знать, убил ли он священника. Он поступил так, как считал правильным. Помни об этом.
— Расскажи мне.
— Твой Papou. — Он убрал руку и отвел взгляд. Мэтью продолжал пристально смотреть на него. — Змей — это твой Papou.
Фотис кивнул, спина его согнулась, шляпа сползла на глаза. Он как будто уменьшился в размерах. Ощущение шока и неверия охватило Мэтью. Он молчал, пытаясь успокоиться. Но получалось, что чем дольше он так сидел, онемевший от ужасных вопросов, роившихся в его сознании, тем больше все услышанное им походило на правду. Он не мог сказать точно, задумывался ли об этом когда-нибудь раньше.
Возможно, да, и тогда только этим можно было объяснить его нынешнее самообладание. Убийцы старели и превращались в добрых стариков. Он знал, что у деда было нехорошее прошлое. Его отец не один раз говорил ему, что дед в прошлом совершал поступки, которых теперь стыдится, которые преследуют его, не давая покоя. Конечно, существовали обстоятельства, которые могли бы объяснить то, что произошло, но у Мэтью было ощущение, что он никогда о них ничего не узнает. Конечно, он мог бы попробовать получить ответы на некоторые вопросы, но ему следует вести себя осторожно и не раскрывать свои карты Андреасу, пока не удастся узнать побольше. Даже сейчас, после стольких лет, было ясно, что дед приехал не просто навестить больного сына: его привели сюда какие-то дела. Когда бы Мэтью ни звонил, он не мог застать деда в отеле. Он никогда не рассказывал, где был, с кем встречался. Не связано ли это с иконой?
— А если я спрошу его об этом, он подтвердит?
Фотис был шокирован.
— Боже, дитя мое, да что он сможет тебе ответить? Возможно, скажет правду, возможно, придумает что-нибудь — я не знаю. Скорее всего промолчит, но я думаю, что если он узнает, что тебе это известно, это разобьет его сердце. Умоляю, не говори ему ничего.
Повисла тишина. Официант принес счет. И по тому, что Фотис не схватил его сразу же, Мэтью понял, насколько тот потрясен. Он взял счет сам и машинально сложил его в несколько раз.
— Черт побери, крестный. Лучше бы я этого не знал.
Сидя рядом с Мэтью на заднем сиденье, Андреас пытался побороть охватившую его дремоту. Его внучка Мэри, ученый по образованию, вела машину ровно, и это тоже не способствовало успеху его усилий. Ни одна женщина не водила машину так хорошо. Рядом с ней сидел неподвижный, бледный Алекс, и его глаза загорались, только когда он смотрел на влажный весенний лес. «Он не ожидал, что снова увидит это место, — подумал Андреас. — Наверное, спрашивает себя, не в последний ли раз любуется лесом… Вся его жизнь прошла мимо меня», — размышлял старик.