Боярышня Евдокия 4 (СИ)

— Чего застыла? — недовольно спросил дед. — Коли нечего сказать, так пойдём.
— Наоборот, голова пухнет от мыслей, — пожаловалась Дуня.
— Ничего, с опытом научишься отсекать важное от неважного, — подбодрил её Еремей, коря себя за то, что не сумел обойти скользкую тему.
— Дед, так боярин Лыко-Оболенский хочет оженить Юрия Васильевича на своей дочери и…
— Цыц! Не знаю ничего про твоё «и…» — вскипел Еремей и даже замахал руками на внучку, но тут же огорошил её вопросом: — А так-то, кто ж не хочет свою кровиночку сделать княгиней?
  
Дуня возмущённо посмотрела на деда, удивляясь, как у него получается одновременно быть честным боярином и чёрти кем.
— А ты слышал про то, что аппетит приходит во время еды? — грозно спросила она его.
Еремей Профыч остановился и осуждающе посмотрел на неё. Потом тяжко вздохнул, посмотрел на небо и весь как-то уменьшился.
— И в кого ты у меня такая? — с досадой спросил он, а когда Дуня открыла рот, чтобы ответить, буркнул, что сам знает. Какое-то время они шли молча.
— Ой, деда, мы ж обратно пошли! — воскликнула Дуня и робко улыбнулась. Дед огляделся, усмехнулся и они развернулись.
— Дуняша, князь попросил тебя приглядеть за Еленкой, так ты пригляди, но никуда не лезь. Опасно это, — начал наставлять он её.
— Деда, ты не волнуйся, — она погладила его по плечу и успокаивающе произнесла, — я отвезу Пушка, улажу дела с негоциантами и...
— И?
— Всё разведаю и всех обезврежу.
— Дунька! Это не шутки! — взвыл Еремей, сжимая кулаки. — Не смей!
— Деда, погоди бушевать. Я забыла тебе сказать, — она замялась, заставляя Еремея ещё больше нервничать.
— Говори, не тяни! — рявкнул он.
— Князь велел отцу зайти.
— С тобой отправит? — обрадовался Еремей Профыч. — Хорошее дело. Славка сам хотел…
— Нет, тут такое дело… Понимаешь, князь хочет выкупить жителей Алексина из полона! — заявила она, разведя руки, показывая, что сама в шоке от желания Ивана Васильевича. Потом покачала головой, будто бы удивлена, но одобряет княжеский порыв и добавив торжественности в голос, произнесла:
— Он поможет им вернуться домой и по-новой обустроиться! Правда, наш князь молодец?
Еремей попросил повторить, и Дуня повторила, а потом начала торопливо говорить о том, что нужно помнить о героизме и беречь людей, потому как... Разволновавшись, она не заметила, как дед вновь остановился.
— Деда? Ты чего? Болит что-то?
— Эх, сколько моих товарищей сгинуло вот так… — Еремей промокнул рукавом глаза, — родня старается выкупить тех, кто в полон попал, но часто посланцы сами становятся полоняниками.
Боярин всхлипнул, и Дуня вместе с ним часто-часто заморгала. Она-то думала, что он скажет ей, что снова лезет куда не просят, а вышло совсем наоборот. Всё же дед у неё живет больше по чести, чем по акульим законам.
— Деда, ты чего? Ну чего ты? — принялась она тормошить его.
— Всех бы выкупить, а лучше отбить! — сжав кулак, воскликнул он.
Дуня всё же схватилась за платок, чтобы вытереть навернувшиеся слёзы.
— Кого же князь пошлёт исполнять свою волю? — взяв себя в руки, спросил Еремей.
— Так отца, я разве не сказала?
Дед приоткрыл рот, но тут же захлопнул. Быстрым шагом пошёл вперёд, остановился, повернулся к внучке, погрозил ей пальцем, а потом вздохнул и опустил руки.
— Славку, значит. Ну что ж, опасно это, но честь немалая. Мамке сама скажешь?
— Я её успокаивать буду, — опустив голову, предложила она.
— И то хлеб, — согласился боярин.
До дома доехали молча. Там Дуня дала указание переделать короб для размещения в нём Пушка, а после села подумать о предстоящей дороге, о кошках, о братьях Ивана Васильевича и пропадающих в это самое время в полоне жителях Алексина, о Еленке Лыко-Оболенской, но только не об отце и матери. Ему предстоит сложная поездка и он может не доехать до земель Ахмата, не добиться встречи с нужными людьми, не сладить дело, не выкупить, не привезти людей обратно, не… Сложную задачу придётся решить её отцу, но он должен справиться!
Дуня вздрогнула, услышав плач мамы и хотела пойти к ней, но её опередила Василиса. За стеной ключница что-то ворковала, отдавая короткие приказы ближним Милославы. Дуня замерла на месте, не зная, идти или не идти. Вскоре плач стих.
Утром всех взбудоражил посланник бывшего владыки Феодосия. Дуня сорвалась к нему, думая, что появились вопросы по лекарням или затеянным новгородским владыкой школам, но старец встретил её, держа в руках знакомый эскиз церкви с разноцветными куполами и всё, что он спросил, было:
— Это кто ж тебя надоумил такую красоту в деревне ставить?
Дуня посмотрела на свой рисунок, как будто впервые видит, и улыбнулась : 
— Это как-то само… А что не так? Радостно и красиво, а деревня когда-нибудь станет городом, а может, Москва разрастётся и наше Доронино станет частью Москвы, — выпалила она, округлив глаза, словно сама себе не верит, но вдруг такое случится!
— И в кого ты такая бестолковка? — вздохнул старец. — И Варфоломея втянула в свои замыслы. Он же всех тут взбаламутил, требуя незамедлительно начать строительство.
Дуня робко пожала плечами, и складывая руки на груди в молящем жесте, заглянула в глаза Феодосия, будто бы спрашивая, серьёзно ли он сердит на неё.
Феодосий долго сидел, изображая неприступность. В его голове роилось множество проблем, связанных с боярышней Евдокией.
Из-за её инициативы монастыри до сих пор делятся на два лагеря по вопросам владения землей, крестьянами, способов хозяйствования. Теперь же с её легкой руки идут споры об объединение новгородской, псковской и московской епархии. Как оно дальше будет? А ещё лекарни и школы …  Всё к добру, но где ж взять на это силы? 
Старец чему-то покивал и решил:
— Есть у меня зодчий, что возьмётся воплотить в жизнь эту церкву.
— О, — сдержанно отреагировала Дуня, чувствуя подвох.
— На Оке поставим, — решительно добавил Феодосий. — В память доблести жителей Алексино. Ты же князю насоветовала?
— Ну-у, я думала о мемориале, а он меня послал... — Дуня задумалась, к какому владыке её князь послал, а Феодосий уже отреагировал:
— Правильно послал, — уверенно кивнул он и боярышня хихикнула. Правда тут же изобразила величайшую внимательность.
— Что за язычество? — не понял веселья боярышни старец. — Какой-такой мемориал?
— Памятная стена с увековечиванием сражающихся жителей или стела…
— Хватит! Не хочу слушать ересь! Вот! — он вновь потряс листком. — Вот она, память!
Дуня покивала и предано посмотрела на него, радуясь, что не разболтала о Фьораванти, а то услали бы его на Оку.
— Чего-то ты тихая, — подозрительно сощурился Феодосий. — Натворила чего? Так признайся, — ласково предложил он. — Поругаю и отпущу грех.
Губы Евдокии чуть дрогнули в улыбке, но взгляд она опустила : 
— Ничего я не натворила. Когда бы я успела? — искренне возмутилась Дуня.
— Ладно, благословляю тебя на добрые дела!
Боярышня смиренно приняла благословение, чувствуя себя светлой, полезной миру и людям. Возвышенное состояние прервало бормотание Феодосия:
— Знаю, что иные дела ты не мыслишь, а если творишь зло, то по недомыслию или скудоумию.
Евдокия ответила обиженным взглядом и широко распахнутыми глазами. Она ещё решала, как ответить, а старец уже махнул рукой, выпроваживая её.
Поджав губы на Василисин манер и бухтя себе под нос разные умности насчет недоверия к ее способностям, боярышня быстрым шагом пересекла монастырский садик, чуть ли не бегом добежала до кремлевских ворот, и плюхнувшись в бричку, велела ехать домой.
  
А дома горел спор о том, кому сопровождать Дуню в поездке. Всё же не к себе в имение едет и даже не к родне.
— Может, Светлану попросить? — предлагал Еремей.
— Куда она с дитем поедет? — шипели на него женщины.
— Сама бы тогда ехала, — огрызался боярин на невестку.
— Как же я дом оставлю! — возмущалась Милослава.