Река надежды

Но ведь она вышла замуж за Пьера, а значит, с ним будет делить все радости и беды, пока смерть их не разлучит! Правда, жизнь с мужем представлялась ей ужасно тоскливой. Беременность – вот что может сблизить их снова! Но для того чтобы забеременеть, им с Пьером как минимум надо оказаться в одной постели…
Какое-то время Изабель, погрузившись в размышления, сидела на табурете перед туалетным столиком и медленно расчесывала волосы. Наконец, положив щетку на поднос, она смахнула со щеки слезинку. Нужно взять себя в руки хотя бы ради малыша Габриеля, который недоумевал, почему папа теперь с ними не ужинает.
 – Он се’дится? Се’дится на меня? 
 «Не на тебя, любовь моя, не на тебя!» 
 – Конечно нет, моя радость! Папочка просто занят, у него много клиентов. 
 – Тех, что гово’ят по-английски? 
 – Говор-р-рят, Габриель! 
 Мальчик огорченно вздохнул. 
 – Ничего, у тебя обязательно получится, я в этом уверена! 
Ничто не нарушало тишину в доме. Заснуть не получалось, и Изабель решила немного почитать. Мысли ее переключились на Пьера. Может, им пора поговорить? Мысль об этом была Изабель неприятна, но им необходимо найти компромисс, который вернет хотя бы подобие покоя в жизнь их ребенка. Она решительно встала, надела пеньюар и выскользнула во мрак коридора. Стараясь не наступить на скрипучую планку паркета, она осторожно открыла дверь в спальню мужа. Там было пусто. Может, засиделся в кабинете?
Кутаясь в пеньюар, Изабель спустилась на первый этаж и неслышным шагом направилась в гостиную. Освещенный лунным светом, в центре роскошно обставленной комнаты стоял клавесин. Она подошла к инструменту и провела пальцами по резному орнаменту в виде переплетенных роз. Вспомнилась одна из любимых мелодий. Музыка всегда была для Изабель утешением. Как же давно она не прибегала к этому целительному средству!
Перед отъездом во Францию Жюстина прислала ей клавесин – единственный предмет мебели, который остался в наследство от отца и не был продан вместе с домом. Пьер отвел для него в гостиной почетное место. Но пальцы Изабель очень редко касались костяных клавиш с того ужасного дня, когда Жюстина объявила об их с нотариусом Ларю помолвке.
В памяти всплыло воспоминание: Жюстина сидит за клавесином, ее пальцы порхают над клавишами, в комнате звучит чудесная музыка… Выходит, ее мать тоже играла когда-то на этом вот инструменте? Но когда? Наверняка очень давно. Воспоминание было таким расплывчатым…
Заставив себя вернуться к реальности, Изабель направилась в кабинет. Там горел свет. Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула в комнату. Никого… Где же Пьер? И вдруг услышала чей-то приглушенный шепот, глухой стон… Она посмотрела в сторону кладовой, которую ее супруг использовал в качестве хранилища для документов и библиотеки. Изабель никогда не была в кладовой. Для этого она слишком мало интересовалась делами мужа. Может, лучше отложить разговор до завтра? Может, сегодня он очень занят? Нет, завтра у нее не хватит духа! Закрыв глаза и набрав в грудь побольше воздуха, Изабель подошла к кладовой и осторожно открыла дверь.
Пьер действительно оказался там, только вот… Зажав рот рукой, чтобы не закричать, Изабель вцепилась в наличник. Расширенными от ужаса и изумления глазами она какое-то время стояла и смотрела, как Пьер на полу, у ее ног, ритмично обрабатывает тело Элизы, и та постанывает от каждого толчка. Заметив тень, девушка повернула голову и вскрикнула. Ее возглас утонул в хриплом крике Пьера, который как раз в этот миг достиг пика наслаждения.
Не сводя с Изабель испуганных глаз, горничная вырвалась из объятий господина, натянула на ноги ночную рубашку и забилась в темный угол. Пьеру, одурманенному запретным удовольствием, понадобилось больше времени, чтобы сориентироваться в ситуации. Несколько секунд он стоял на коленях – тяжело дыша и запрокинув голову, даже не пытаясь прикрыть вопиющее доказательство своей супружеской неверности. Наконец он увидел испуганное выражение Элизы, медленно обернулся, и перед ним предстало шокированное лицо жены. Казалось, время ненадолго замедлило свой бег, но и этого мгновения было вполне достаточно, чтобы Изабель осознала: хрупкие узы, их соединявшие, разорваны навсегда. Еще один удар сердца – и Пьер со стоном повалился на пол.
 
– Боже, что я наделал! Простите меня!
Изабель, которая уже пришла в себя, смерила его холодным взглядом и, презрительно посмотрев напоследок на служанку, молча покинула кладовую.
Она сидела на кровати, обхватив руками колени, и ждала. Она знала, что он придет и постучит в ее дверь. Правда, для этого ему понадобился час, не меньше. Она подняла голову. Силуэт мужчины замер на пороге, готовый в любую секунду спастись бегством. В комнате горел камин, и она не стала зажигать свечи. Текли секунды, а они все искали в глазах друг друга отблеск ярости или угрызений совести. Пьер отвернулся первым.
– Изабель, вы должны понять…
– Понять что? Что вы не можете управлять своими низменными инстинктами?
– Речь не об этом, и вам это прекрасно известно…
– О чем тогда, скажите мне, мой дорогой супруг! То, что я видела… Боже, какая мерзость! Элиза покинет этот дом завтра же! Не может быть и речи о том, чтобы вы обрюхатили всю прислугу, в то время как я…
– Обрюхатил? Так вот что вас оскорбляет и тревожит? Что я сделаю ребенка служанке?
Какое-то время он пристально смотрел на нее, словно не верил своим глазам, потом рассмеялся так зло, что по спине у Изабель пробежал холодок.
– Можете не волноваться! Ха! Ха! Ха! Этого не случится! Это невозможно! Я не способен…
Он умолк, увидев, что Изабель внезапно нахмурилась.
– Откуда у вас такая уверенность? Вы что-то знаете об Элизе? А может…
Она смотрела на него в упор, и Пьер не выдержал, отвел глаза и, опустив голову, уставился на огонь.
– Пьер, я не понимаю… Прошу, объяснитесь! Что вы этим хотите сказать?
– Я… Я не способен… – пробормотал он, схватившись за каминную полку, как если бы ноги вдруг отказались его держать. – Я бесплоден! Бесплоден!
Тяжелая тишина повисла в комнате после этого признания. Изабель обдумывала услышанное. И вдруг сердце ее словно бы оборвалось. Она тихонько вскрикнула.
«Я бесплоден! Бесплоден!» Голос Пьера все еще звучал у нее в голове. Он обманул ее! Нет, не обманул, потому что они никогда не касались этой темы. Но ведь он никогда и словом не обмолвился об этом, что в ее глазах тоже было ложью. В душе поднялась волна гнева. Она с трудом сдержала желание завопить.
– И давно вам это известно?
– В тринадцать лет я перенес паротит, в просторечии – свинку, – начал Пьер, не сводя взгляда с крошечной фаянсовой шкатулки для мушек, которая стояла на каминной полке. – Доктор… В общем, вы понимаете, к чему я веду. Когда мальчик заболевает паротитом в таком возрасте…
– Вам было тринадцать… Вы знали об этом давно… и ничего не сказали мне, – прошептала она с горечью и повторила: – Вы ничего не сказали мне!
Она вспомнила, с какой враждебностью отнеслись к ней родственники Пьера. Они знали, что она носит чужого ребенка! Потому что от Пьера не могла забеременеть ни одна женщина!
– Изабель, простите меня! Знаю, я должен был вам рассказать.
Она промолчала. И застыла, предчувствуя пустоту, которую уготовило ей будущее. Не зная, что ей обо всем этом думать, Изабель инстинктивно прижала руку к своему плоскому животу, которому было суждено таким и остаться. Неужели, кроме Габриеля, у нее не будет больше детей? Но Габриель – сын Александера, а от Пьера у нее ни сыновей, ни дочерей не будет. И вдруг в ее возбужденном сознании родилось новое ужасающее предположение: вероятно, Пьер взял ее в жены только потому, что знал, что она беременна. Разрушил ее жизнь, чтобы построить свою? Жалобный протяжный стон вырвался из ее груди, и она упала на измятые простыни.