Трактирщик
- Алюминий. Очень редкий металл, реже золота и платины. Очень дорогой. А уплотнитель пробки - из резины. Резина делается из каучука, а он есть только в заморских землях далеко на западе...
- В каких землях? В Исландии? И что такое 'платина'?
'Блин горелый, во кок любопытный попался! Не отстанет никак!'
- Нет, не в Исландии, а гораздо дальше. И откуда ты вообще про Исландию знаешь-то?
- Дальше Исландии ничего нету - один лишь великий Океан Мрака. Об этом написано в древних манускриптах.
- Хочешь - верь, хочешь - не верь, но земли там есть. Однако путь к ним очень опасен. Из сотни кораблей только один может вернуться назад - и то, если Господь позволит!
'И правильно. Ибо нефиг туда-сюда шляться, Америку открывать! А то понаедут всякие Писсары с Вашингтонами туда - и кранты индейской цивилизации, а для всего мира - образуется жесточайший геморрой с долларом и ядерными ракетами. Свободу Пелтиеру, блин!'
Про платину я решил промолчать, сделав вид, что не услышал. Шут его знает, когда её в Европу завезли-то... Как ни странно, но брат Теодор не настаивал: видимо, его уже и без того озадачил шквал информации о том, что, оказывается, существуют такие вещи, как алюминий, резина вкупе с каучуком, винтовая резьба и неизвестные земли, находящиеся ещё дальше, чем таинственная Исландия, известная лишь по манускриптам...
Ладно, 'ля-ля-тополя' - это, конечно, интересное занятие, но если так дело пойдёт, то жатецкий аббат бенедиктинцев может подумать как тот Матроскин: 'А может, мы зря его кормим?'. Кстати, насчёт 'кормим' - дело к вечеру, так что пожевать чего не помешало бы. А чтобы что-то пожевать, нужно это 'что-то' приготовить. Но учитывая местную специфику временно - эдак лет на пятьсот - победившего католицизма, требуется уточнить особенности здешнего меню...
- Прости, брат Теодор, а какой сегодня день: постный или как?
- Ныне четверг, постные дни будут завтра - в память о Страстях Исуса, и в субботу, ради Приснославной непорочной Девы Марии... а вчерашний пост уже минул - или ты этого не заметил в своём пути?
- Ты же знаешь, что путешествующим дозволены послабления. Вот я и сбился с правильного счёта дней...
- Это плохо. Придётся тебе исповедаться и принять епитимью...
- Конечно, покаюсь смиренно. Но сейчас пора браться за работу и приступить к приготовлению пищи. Как я понимаю, продукты находятся вон в тех горшках?
- Ну, если в ваших местах их называют 'горшками' - то да, в горшках. Основные запасы - в лабазе у брата келаря, но тебе нынче туда соваться незачем. Ладно, покажи, на что ты способен, странник. Но смотри: испортишь провиант - с тебя взыщется!
- Даст бог - не испорчу. Та-а-ак... и что у нас тут есть... - поочерёдно поднимаю булыжники, пригнетающие деревянные круги к устьям горшков. - На сколько, значит, человек готовить-то?..
- Нынче в обители одиннадцать братьев и послушников, да шестеро мирян с тобой вместе. А трапеза ныне должна быть из двух блюд.
Быстро крещусь по-католически и под нос бормочу 'Отче наш', чтобы монах с послушником не разобрали. Ну не знаю я молитв на латыни, не знаю! Ежели не прибьют до времени - научусь обязательно, но позже, позже.
- Ну что ж, из двух - так из двух... Так, где у нас крупа...
Перетаскиваю на ближайшие козлы столешницу, расставляю несколько мисок. На глазок высыпаю по мискам в общей сложности около двух килограммов пшена, заливая их отстоявшейся холодной водой из одного из горшков.
- Брат Теодор! Попроси Янека раздуть огонь и поставить на решётку котёл с водой, наполненный на две трети!
- Это можно... - следует короткий разговор между монахом и послушником на старочешском, после которого горбун, недовольно зыркнув в мою сторону, принимается гусиным крылом раздувать подёрнутые пеплом угли в печи.
Тем временем из кожаного мешка с песком вытаскиваю неплохо сохранившиеся, но всё же пожухлые яблоки - примерно полтора килограмма - и шинкую их тонкими ломтиками.
- Брат Теодор! Гвоздика у вас есть?
- Нет. Кто же в будний день такие дорогие специи будет использовать-то? Брат келарь выдаёт их только для рождественской и пасхальной трапез - и то не более двух-трёх золотников.
'Так, надо будет выяснить здешнюю систему мер и весов - потому как запутаться во всех этих золотниках с фунтами очень даже просто, а килограммы явно ещё не придуманы'.
- Ладно. Раз нет, так и не надо. Но хоть мёд-то и масло есть?
- Этого добра немало. Вон там возьми!
Ну, мёда с маслом нам нужно немного - приблизительно триста пятьдесят граммов на всю толпу. Что-то не греет меня перспектива тратить на здешнюю братию оставшиеся в заначке куски пиленого сахару - сахарных заводов в этом времени точно нет, а ближайший тростник - по прямой через Атлантику...
Смотрю - крупа моя впитала воду, разбухла, того и гляди - из мисок вылазить начнёт. Значит - пора. Высыпаю пшено в котёл с кипятком, сбрызгиваю пламя водицей, чтобы притухло - плевать на пар и шипение! - и накрываю котёл тяжеленной крышкой. Эдак на здешней кухне покрутишься - культуристом станешь таким, что сам Арни от зависти сдохнет!
Пока пшёнка 'доходит', вновь переключаю внимание к 'разделочному столу'. Раз блюд требуется два - то придётся приготовить что-то ещё. А коли единственный котёл занят - будем 'использовать то, что под рукою, и не искать себе другое'. А что у нас под рукою? Правильно, сковорода.
В мисках растворяю в воде соль и мёд, черпаю у ошалевшего от моего нахальства брата трапезного просеянную муку и принимаюсь активно перемешивать пока не получится однородное тесто без комочков.
О, каша моя уже пыхтит. Это хорошо, это славно. Хватаю тряпку и стаскиваю с котла крышку. Всыпаю в кашу ломтики яблок, вбухиваю ложкой мёд и немного масла. Цапаю со стены черпак 'мечта красноармейца' и активно перемешиваю получившийся в итоге продукт. С помощью недовольного Янека задвигаю котёл глубже в печь, ибо загнеток в её конструкции не предусмотрен. Европа дикая, что с них взять! Хорошо, хоть не на костре готовить приходится!
Подкидываю дровец, которые тут же охватывают весёлые языки пламени. На решётку ставлю смазанную маслом сковороду. Так, чуточку подождём, пока прокалится. Ну-ка, капельку водички... Ага, зашипела! Значит, пора. Поливаю сковороду жидким тестом, даю растечься, слегка подождав, подцепляю получившийся блин деревянной лопаточкой и переворачиваю. Ещё слегка подождать и... И первый блин - не комом! - отправляется в самую большую из глиняных монастырских мисок.
Похоже, трапеза нынче у здешней братии будет приличная!
***Через какое-то время через помещение торопливо прошёл совсем молодой, лет семнадцати, монашек, тарахтящий деревянной гирькой на шнурке по дощечке. Не успел он скрыться за противоположной дверью, как монастырские повара засуетились, и бросив мне: 'Скорее на службу! Не копошись, аббат не любит опозданий!', как пара лосей ломанулись из трапезной. Ничего не поделаешь, пришлось поспешать вслед за ними. Очень скоро мы покинули основное здание монастыря, и пересекши крохотный внутренний дворик, вошли в монастырский храм. Небольшая церковка серого камня явно строилась не в ширь, а ввысь. Глядя на внутренний свод, поднятый на высоту третьего этажа наших 'хрущёвок', я волей-неволей вспомнил речи брата Филиппа о дороговизне земли внутри стен городов. Алтарное возвышение вкупе с приалтарным столиком, заставленном принадлежностями для мессы и полки с большими и малыми семисвечниками занимали примерно четверть площади, в остальной части выстроились монахи и кучкой толпилось четверо моих соседей по 'странноприимной комнате', за исключением больного итальянца. Трапезный мягко подтолкнул меня к ним, сам же вместе с Янеком присоединился к строю монахов. Да, я не оговорился: это был действительно строй - классический квадрат три на три человека. Кстати говоря, я не увидел в церквушке ожидаемых подсознательно рядов скамей, без которых не обходится ни один из католических храмов в американских фильмах. То ли орден здесь такой бедный, что лавочки себе заказать не в состоянии, то ли в эти времена пока что не принято просиживать зады во время церковной службы, то ли ещё что...