Убийство в заброшенном поместье
Но Джо не спешила отдавать. В нем было единственное доказательство существования ее семьи, помимо матери и теперь уже покойной тети. Пусть и без имен.
– У меня есть право, – смогла выдавить она. Тихо. Почти шепотом. – У меня есть право знать.
У Джо был отец. Может, даже братья и сестры. И возможно, хоть кто-то похож на нее. Возможно, какой-нибудь ее кровный родственник, который так же ощущал этот мир, так, как она всегда его ощущала. Мать положила руку на книгу. Джо не сдавалась. Чувства вырывались из нее, отовсюду, где она их раньше скрывала, неуправляемые, беспорядочные. Злые.
– Как ты могла прятать это от меня? – спросила Джо дрожащим голосом. Дрожь охватила ее всю, от ног и до кончиков пальцев. Она выпустила дневник из рук, и мать прижала его к груди, как младенца. Она стояла, покачиваясь, прижавшись подбородком к чему-то столь ценному, странному и запретному. А потом она заговорила:
– Ты жестокосердная и бесчувственная. Ты никогда меня не любила так, как должна любить дочь.
Джо произнесла эти слова вслух в этой обветшалой библиотеке. Она слышала голос своей матери так ясно, как в тот день, когда эти слова были сказаны.
На другом конце стола прерывисто вздохнул Гвилим.
– О, Джо, – сказал он.
Зачем он сказал это так нежно, лучше б промолчал. Она могла бы взорваться изнутри.
– Мы больше никогда об этом не говорили, – сказала Джо, покусывая губу. Держи свое дерьмо при себе.
– Могу ли я спросить – и скажите, если мне лучше промолчать, – помирились ли вы?
Джо крепко сжала кулаки. Она почувствовала, как что-то большое и уродливое распирает ее изнутри, толкая в ребра.
– Я пыталась. Я повторяла ей ее же слова, говорила, как это меня ранит. – Слова сыпались все быстрее, соревнуясь с ритмом сердца. – Но это уже не имело значения. Она просто… забыла.
Тело Джо предало ее. Она зарыдала, и слезы были горячими. Тот день, ужас от того, что она узнала, от обвинений, от ощущения себя такой крошечной – это стало одним из худших моментов в жизни Джо. А для ее матери это был просто какой-то вторник. Который и помнить-то не стоило. Для нее это не стало реальностью. Джо мог обидеть кто-то другой, кто-то вообще несуществующий.
Больше они об этом не говорили. Ни когда ее мать заболела, ни когда она ухаживала за ней, наблюдая ее угасание. Она умерла, так и не рассказав Джо всей правды. Последняя связующая ниточка с другой семьей. А потом позвонили юристы и сообщили, что она унаследовала дом в Англии. И вот она приехала и стала надеяться.
– П-п-простите. Я не д-должна была плакать, – заикаясь от слез, сказала она. Гвилим был рядом, ничего не говорил, просто молчал. Он выглядел озадаченным.
– Почему? – спросил он. – Почему вам нельзя плакать?
– Я вообще-то прихожу в норму. Начинаю жизнь заново. Я… – Джо обвела руками то, что она хотя бы попыталась сделать: библиотеку, дом, крышу, хоть и выглядело все жалко. – Все не так, конечно, должно выглядеть.
Гвилим сел поближе. Но не на диван, а на пол. И глубоко вдохнул, словно собрался нырнуть.
– И кто? Кто решает, как тут все должно выглядеть? – спросил он. Джо выпрямилась и постаралась вернуть себе частичку достоинства.
– Я не слабачка, – сказала она, но Гвилим покачал головой, едва она это сказала.
– Конечно, нет, я знаю. Для вас быть собой – это уже революция.
– И в чем революция?
– Да в чем угодно! Не потому что кто-то другой захотел. Черт, ваша мать сказала вам ужасные слова. И вы до сих пор это носите в себе. Мои травмы не такие уж страшные, даже учитывая гиперопекающую маму и папашу, который вообще не верил в существование СДВГ.
Джо выпрямилась и стерла соленые следы со щек. Никто еще не называл ее жизнь травматичной; звучало это непривычно и странно.
– Я любила свою мать, и каждый день мне ее не хватает, – сказала она, медленно поднимаясь. – Но на самом деле я знала ее не полностью, и я продолжаю терять членов своей семьи. Я хотела больше узнать об Эйдене. Это имеет какой-то смысл. Ведь он тоже изучал нашу историю. И у него была эта фотография.
Джо подошла к каминной полке и всмотрелась в портреты.
– Может быть, он тоже был одинок.
Гвилим подошел к ней и неуверенно похлопал по плечу.
– Мы отыщем Эвелин, – пообещал он. – Коробок вон еще сколько.
Но его речь не возымела нужного эффекта. От эмоций у Джо случился перегруз, и от слез разболелась голова.
– Это подождет, – ответила она.
Чтобы отнести все коробки обратно в машину, надо было сделать несколько ходок, но телефон Джо зажужжал, едва она переступила порог.
– Подождите, – сказала она звонившему, прислоняя коробку к капоту. Номер она не узнала, но явно звонил кто-то из Абингтона.
– Не могу говорить, – сказала она, вручая телефон Гвилиму.
– О, слушаю. Телефон Джо Джонс. Роберта? А мы только… что? Когда? Ага. Хорошо, я ей передам.
– И что бы это значило? – спросила Джо. Гвилим отдал ей телефон.
– Понятия не имею. Но мы должны быть в музее завтра, причем на час раньше. Ровно в семь.
Глава 24
ВоскресеньеУтро МакАдамса началось в полицейском участке Йорка. Задержание Элси Рэндлс прошло весьма громко.
– Мне сказали, у нее впечатляющий хук слева, – поведал Флит МакАдамсу. МакАдамс же тихо вознес благодарности за то, что не его сержант пострадал на этот раз. Меж тем Элси показала весьма грубый жест в сторону двухстороннего зеркала и перевернула стул, прежде чем стала гневно расхаживать по комнате для допросов.
– Она говорит, это домогательство, – объяснила подоспевшая к началу допроса Грин.
– Забавно. Ее братец сказал то же самое, – задумчиво сказал МакАдамс.
– Готовы?
– Нет, но когда меня это останавливало.
Грин пошла вперед, Флит за ней. МакАдамс задержал приход адвоката Элси до самой последней минуты. Эта предосторожность могла сыграть ему на руку: если они войдут все вместе, то Элси будет метаться между адвокатом и изложением свой истории – и в то же время продолжит оскорблять полицию. А там, гляди, и скажет что-нибудь полезное. Запись пошла, и после некоторого сопротивления Элси уселась за стол напротив них.
– Закурить можно? – прошипела она. И тут же закурила, так что разрешения она не спрашивала. Рукава ее белой блузки были закатаны до локтей, а пуговицы расстегнуты так, что он мог видеть ее кружевной лифчик. Губы были накрашены ярко-красной помадой.
– Вы знаете, почему вы здесь, мисс Смайт? – спросила Грин.
– Потому что вы, черти вас дери, арестовали меня за долбаное убийство. – Слова Элси обжигали, как дым от костра, а голос почти дрожал от ярости.
– По подозрению в убийстве, не по обвинению, – уточнил МакАдамс. – Вы солгали насчет ваших отношений с Сидом Рэндлсом.
Он поднял руку, и в комнату вошел офицер со стопкой одежды и бумажным пакетом. МакАдамс развернул то, что лежало сверху.
– Мужская рубашка, 50-й размер. Немного грязная у воротника, но недавно ее гладили. И, – он взял следующую вещь, – мужские хлопковые трусы. А вот и еще одна пара мужских боксеров. Пара классических туфель, 44-й размер.
Элси дали пепельницу, но она ее игнорировала, и пепел разлетался по столу после каждой затяжки.
– И что? – спросила она.
– Вы положили эти вещи в мусорные баки возле вашей квартиры в Ньюкасле. Есть свидетель.
Элси нагнулась поближе.
– И что?
Макдамс и не ожидал, что все пройдет легко. Он кивнул Грин, и та стала доставать вещи из бумажного пакета и раскладывать их на столе.
– Средство после бритья, вскрыто. Мужской одеколон, полфлакона. Мужской набор для бритья. Золотая цепочка. Наручные часы, новые, – перечислила она. Элси демонстративным жестом изобразила недоумение.
– Вокруг меня много мужчин, а что?
– У вас один мужчина, – поправил ее МакАдамс. – Эти мешки с мусором вы привезли из дома своей тети. Где вы проживаете. А несколько недель назад там жил и Сид.