Там, где кончается волшебство

Я молча переводила взгляд с него на Джудит и вдруг сообразила:
– Вы почему ко мне так докапываетесь? Не потому ли, что Мамочка надиктовала список мне, а не тебе, Джудит? Я угадала?
Они, конечно, промолчали, но заткнулись, что и следовало доказать. Уильям взял карты и принялся тасовать их подагрическими руками.
– Так кто, по-твоему, подослал врача? – спросил он.
– Один из шестерых.
Такое ощущение, что Уильям знал, кто числится в моем списке, хотя я ему не рассказывала.
– Джудит вычеркиваем. Она одна из нас, что бы ты ни говорила. Викария вычеркиваем. Он дурень, но зла тебе не желает. Осталось четверо.
Я назвала четыре имени. Уильям вынул из колоды четыре вальта и отложил их в сторону. Открыв карту шута, он положил ее на стол и со значением взглянул на меня. Я понимала, кому он предназначил эту роль, но не собиралась доставлять ему такое удовольствие. Затем он перевернул шута лицом вниз и попросил меня поставить на него палец. Я отказалась. Тогда он костлявыми пальцами сгреб мою руку и положил ее на карту.
– Ты шут или валет? – спросил он.
– Ни тот ни другой.
– Переверни.
Когда я перевернула, там оказался валет. Я посмотрела на четырех отложенных вальтов: один из них стал дамой червей. Затем Уильям попросил меня опять перевернуть карту. На этот раз решили, что мы оба будем держать на ней все время пальцы с разных концов.
– Шут или валет? – спросил он.
– Ни тот и ни другой, – снова ответила я, а он вдруг раз – и подпихнул карту под одного из вальтов.
Я моментально пригвоздила ее рукой, но, когда карту перевернули, она уже стала дамой червей, а валет вернулся на прежнее место.
– Так ты в итоге стала зайцем? – поинтересовался он.
– Да, – ответила я, а он уже молниеносно просунул карту под следующего вальта. И я ведь совершенно точно ни на миг не снимала пальца с карты, но, когда ее перевернули, она превратилась в туза треф.
– Шут превратился в даму, а дама стала зайцем, – прокомментировал Уильям. – Готова?
На этот раз я вознамерилась ни при каких условиях не отрывать руки от карты. Но Уильям был шустер, и карта юркнула под следующего вальта. Перевернув ее, я обнаружила двойку пик. Да уж, фокус удался на славу.
– Что сделал заяц, когда его загнали в угол?
– Он побежал на браконьера, – сказала я.
– Вот твой ответ, – промолвил Уильям.
– Ответ? На что? – Я была совершенно сбита с толку – не только его загадочными высказываниями, но и непостижимой магией карт. – Но как вы это сделали? – спросила я.
Он засмеялся:
– Как я это сделал? – Он повернулся к Джудит, и она тоже захохотала. – Где Мамочка ее откопала? Не знаешь? Она же просто пятилетнее дитя! Как я это сделал?! Да это обыкновенный карточный фокус, девулька! Карточный фо-кус!
И они давай хохотать, гикать и улюлюкать, схватившись за животики. Я только и успевала, что переводить глаза с одного на другого – с морщинистого старика на непутевую девицу, – и не впервые задумалась: на кого же ты меня оставила, Мамочка?
 
28
 
Я с легкостью досидела до означенного часа, поскольку ум мой все равно был занят мыслями о завтрашних похоронах. С одной стороны, удобно, что Уильям взял на себя все хлопоты, с другой – меня как будто отодвинули в сторону. Конечно, опыта в таких делах у меня не было, но все же я ощущала ответственность перед Мамочкой.
От Уильяма я ушла в довольно скверном настроении – те двое ржали не переставая. Еще хуже было то, что мы с Джудит постепенно отдалялись друг от друга. Во мне копился гнев и ощущение одиночества. Перед уходом Уильям наказал мне оставить на окне горящую свечу, но так и не признался зачем. Я разожгла огонь в камине и стала ждать.
Уильям с Джудит явились ровно в час. Джудит со мной не разговаривала, в глаза не смотрела. Уильям по-прежнему не сообщал, куда мы направляемся. Велел надеть пальто. Я влезла в кожаную куртку Артура с черепом на спине. Увидев это чудо, Уильям воскликнул:
– Вот чертовка!
А Джудит отвернулась с выражением великомученицы.
 
Я молча следовала за ними по тропинке, бегущей через поле и уходящей в лес. Луна вступала в последнюю четверть, но, припорошенная облаками, светила слабо. Полночный воздух был пропитан пронизывающей до костей сыростью – ноги мои промокли. Я вся дрожала и постоянно куталась в платок. Лес был усеян россыпями колокольчиков – они еще не распустились, но источали сладкий аромат. Повсюду порхали мотыльки: встревоженные нашей неожиданной процессией, они слетали с деревьев, с побегов папоротника и пересаживались на новые места.
Мы вышли к небольшой полянке, прикрытой зарослями остролиста. Среди дубов и ясеней нас ожидали люди: их было, наверное, с дюжину. Я не узнала их во мраке ночи и вряд ли узнала бы при свете дня. Уильям принялся отвешивать угрюмые приветствия. Полянка подсвечивалась электрическими фонариками. У подножия большого дуба в прозрачных банках мерцали свечи.
Я с удивлением обнаружила, что между свечей зияет свежевырытая могила. Меня пробрал озноб: что, если они решили убить меня и закопать в лесу. Но тут же рядом с могилой я заметила носилки. На них лежало тело, завернутое в кусок муслина.
Я задохнулась:
– Мамочка! Мамочка!
Уильям подошел ко мне. Бережно взял мое лицо в шершавые ладони и с нежностью взглянул в глаза.
– Ты понимаешь? – спросил он. – Теперь ты понимаешь?
Слова застыли в горле. Я лишь кивнула, и он пошел к остальным. Целые семьи нераспустившихся колокольчиков были бережно выкорчеваны и аккуратными пластами сложены в сторону – нетронутые, вместе с землей вокруг корней. Великое множество мотыльков, влекомых светом и запахами растревоженной земли, порхало над могилой. Я подошла. Хотела посмотреть, что там – внизу, в черной дыре, куда мы все уйдем. Ох, если бы я могла, то отправилась бы с Мамочкой.
Стояла такая мгла, что дна могилы видно не было. Тот, кто ее копал, был настоящий мастер и пользовался очень острым орудием – столь ровными и выверенными были стенки. Лопата ювелирно рассекла паутину корней и белых нитевидных растительных волокон. Черная почва по краям могилы блестела влагой. Из ямы доносился затхлый и странно сладковатый запах. Я подняла голову – на другой стороне стояла Джудит. Она пыталась выжать из себя сочувственную улыбку.
– Шаг в сторону, – раздался незнакомый голос, и я сообразила, что обращаются ко мне.
Несколько человек подняли Мамочку с носилок и ждали сигнала, чтобы начать. Затем голос воскликнул:
– Матерь Божия! Что на вас надето?
Уильям посмотрел на незнакомца и с отвращением покачал седой головой.
Мужчины обвязали Мамочкино тело четырьмя веревками – новенькими, кипельно-белыми, с причудливыми узелками по всей длине. Концы веревок скинули к краям могилы, чтобы скорбящие могли за них держаться. Желающих оказалось больше, чем концов. Джудит знаком предложила мне взяться за ее веревку. Одну из женщин я узнала. Она делила веревку с еще одной знакомой, которая постоянно ощупывала языком зубной протез. Больше я никого не знала. Включая меня, я насчитала тринадцать человек.
Мамочку начали аккуратно опускать. Земля вокруг могилы, взбаламученная десятком ног, запахла перегноем. Во все стороны полетели мотыльки: одни порхали в воздухе, другие садились на тончайшую муслиновую ткань, в которую была завернута Мамочка. Как только тело коснулось дна, мы бросили веревки, и они упали в могилу.
Уильям откашлялся и просто произнес:
– Мамочка Каллен вернулась к тебе.
Не знаю, следовало ли повторять за ним слова, как в церкви, но никто этого не сделал. Все просто отошли от края, будто речь Уильяма послужила им сигналом. Если и так, я тот сигнал не поняла. Наверное, ожидала большего, но большего не происходило. Все молча смотрели, как человек с лопатой забрасывает могилу землей. Когда она была заполнена, они с Уильямом бережно подняли выкорчеванные побеги колокольчиков и высадили их обратно в потревоженную почву, и в ту же самую секунду с растений поднялись в воздух мириады мотыльков, собравшись в маленькое облако, в котором каждый мотылек был крошечной частичкой света.