Там, где кончается волшебство

Затем он принялся объяснять, почему зайцы решили не селиться в норах, как создавалась первая заячья форма и почему у зайцев такие мощные задние лапы. В какой-то момент голос зайца превратился в голос Мамочки и начал повторять все то, что она мне когда-то рассказывала.
Он повторял те вещи, которых я раньше недопонимала. Что Мамочку держали в той больнице аж три года. Что иногда ей связывали руки и ноги. Он говорил все это Мамочкиным голосом. Что некоторые молодые женщины угодили туда единственно из-за того, что завели детей вне брака. Другие расплачивались за «моральное падение», заключавшееся в том, что их поймали за тем занятием, которое обожают все женщины и которое безнаказанно сходит с рук мужчинам. Однако Мамочкино преступление, за которое ее туда упекли, заключалось в том, что она грозилась рассказать.
Голосом Мамочки заяц перечислял фамилии. Отцов, отказников, подкидышей. Перечислял так долго, что я запуталась, а может, задремала или опять застряла. Во всяком случае, очухавшись, я оказалась в больнице рядом с Мамочкой, которая ужасно торопилась все мне рассказать.
– Как только все это в тебя уместится, – переживала она. – Несчастные зайчата в ножах комбайнов. Фамилии. Ты знаешь, Осока, почему я здесь? Потому что я им пригрозила, что расскажу. Тогда позволь я расскажу тебе. Единственное, что стоит между ними и мной, – мое знание. Меня ненавидят именно из-за него. Оно их раздражает. И одновременно пугает. Оно всегда служило мне билетиком, понимаешь? Настало время передать его тебе. Тяжелый груз. Такой тяжелый, что долгие годы я тебя оберегала, но теперь ты должна его принять. Груз знания. Вот слушай.
Я слушала, слушала очень внимательно, но список не кончался, и вскоре Мамочка опять превратилась в зайца. Вдруг заяц резко замолчал. Он навострил громадные уши. Я поинтересовалась, что случилось. Мамочкин голос смолк, а заячий голос у меня в мозгу шепнул: «Чу!»
Я вслушалась. Издалека, с другого поля, донесся лай собак. Двух или больше.
Все тем же голосом, звучащим в голове, заяц произнес:
– Вот так оно обычно и начинается.
Почуяв его страх, я выпалила:
– Что начинается? – И испугалась сама.
– Готова? Надеюсь, ты готова.
– К чему?
– Давай. Осталось мало времени.
– Но я не понимаю, – сокрушалась я. У меня сел голос. Из глаз полились слезы. – Я ничего не знаю!
– Готова к изменению?
– Какому изменению? – недоумевала я.
– Ну как же! Ты должна была готовиться. Иначе тебя порвут на части!
От ужаса я чуть не упала в обморок. Под кожу пробрался леденящий ужас, сковав все тело холодной волной в холодном море. Я запаниковала. Задышала слишком часто.
– Дыши ровнее, – наставлял меня заяц. – А то всю силу растеряешь. Я знаю: ты умеешь меняться.
Тут до меня опять донесся лай собак – уже немного ближе. Их было три. Заяц присел на задние лапы, изготовился к прыжку.
– Нет, – простонала я. – Никто мне ничего не говорил. Ты только не бросай меня.
– Ты помнишь, наверняка.
– Как я могу помнить то, чего никогда не знала?
– Ты же певунья, если не ошибаюсь, – сказал вдруг заяц. – А эту припевку знает каждый.
Конечно, я не знала никакой припевки и все же с удивлением обнаружила, что хрипло вывожу следующие строки:
Я в зайца превращаюсь
С тревогой и с мольбой,
Сейчас мне черт товарищ,
А завтра я домой.
– Вот и умница, – отозвался он. – Теперь я дам тебе кое-что в помощь.
Заяц придвинулся ближе. Слизнул языком мои слезы. Раскрыл пасть и плюнул мне в рот. Пахнуло травой и пшеницей. Потом он отскочил.
– Время уходит, – сказал он. – Если сейчас не изменишься, придется тебя здесь бросить. И помни.
Опять раздался лай собак. И, как мне показалось, окрик человека. Я впала в полное отчаянье. От теплой заячьей слюны меня затошнило. Я села на корточки, дрожа от страха. В желудке творилась полная сумятица. В беспомощности и ужасе уставилась я в черный немигающий зрачок. С его отполированной, сияющей поверхности на меня смотрела маленькая девочка, но только деформированная. Колени прижались к подбородку. Ноги казались чудовищно большими. А кожа ощетинилась и вздрагивала.
 
Я вскрикнула. Но времени на разговоры не было. Собаки выбежали в поле, взяли след и взвыли. Мой заяц перемахнул через кустарник, я за ним; так мы неслись по полю, и я не отставала. Во мне была и скорость, и ловкость. Однако псы были большие и сильные. Две старые борзые и гончая. Им тоже скорости было не занимать. Они нас догоняли.
Тут я услышала, как кто-то отодвинул камень, взял ключ и вставляет его в замочную скважину. Я с облегчением подумала, что Джудит уже расправилась с делами и вернулась. Но в дом вошла вовсе не Джудит. Это был Чез. Мне захотелось спросить: где Джудит? Что ты здесь делаешь? Но хоть язык во рту уже ворочался, способность говорить по-прежнему не возвращалась.
Сев в кресло – в Мамочкино кресло – напротив меня, он соорудил сигарету, набил ее травой, поджег, втянул в себя дымок и, только выдохнув, сказал:
– Джудит задерживается, она просила меня прийти и присмотреть за тобой. Ну, типа, убедиться, что ты жива. Ты ведь еще жива?
Я моргнула.
– Отлично. Не бери в голову. Тащись дальше. Я тут немного покайфую. И пригляжу за тобой.
Мне было неприятно, что он здесь. Мне было неприятно, как он пахнет. Мне было неприятно, чем он пахнет.
Он закурил, откинувшись на спинку кресла, и принялся бесцеремонно разглядывать меня. В конце концов он встал и подошел.
– Пускаешь слюни, – произнес он. – Не очень-то пристало юной деве. – Костяшкой большого пальца вытер мне рот. – Вот так-то лучше.
Потом он сделал очень странную вещь. Внимательно изучив мою слюну, оставшуюся у него на пальце, слизнул ее. И дальше, глядя прямо мне в глаза, вылизал все до последней капли. Всосал в себя, как будто выпил. Затем опять уселся в кресло.
– А знаешь? – произнес он. – Ты мне, пожалуй, нравишься бритая. Сексуальненько.
Закрыв глаза, чтобы не видеть, с каким вульгарным вожделением он на меня таращится, я оказалась в поле. Когда я вновь открыла глаза, передо мной развернулась непредставимая для человека панорама: я видела на двести семьдесят градусов, как дикие животные. Левее левого, взрывая землю лапами, на нас неслись собаки; правее правого виднелась кромка леса. Собаки выли, из их раскрытых пастей текла слюна. Инстинкт подсказывал, что надо рваться в лес, но заяц прямиком помчался через поле, и я последовала за ним, не отставая, не уступая ему ни в скорости, ни в силе.
Мы были ловкие, зато собаки были крупные, и за один прыжок они оказывались дальше, чем мы, поэтому расстояние между нами буквально таяло. Страх парализовал меня, мышцы обмякли, и я решила сдаться: просто остановиться и отдать себя на растерзание. Собака, бегущая первой, почти нагнала меня. Челюсти щелкали в считаных дюймах от моих пяток; блестящая слюна стекала из пасти серебряной, искрящейся на солнце лентой. Тут заяц вдруг вильнул на невообразимые девяносто градусов – заложил идеальный правый вираж. И надо же, откуда-то я знала, как это повторить.
Собакам такой маневр был не под силу. Они стремглав махнули вперед еще на три-четыре ярда, пытаясь затормозить перед поворотом, в итоге врезались друг в дружку, и, пока они перегруппировывались и заново набирали скорость, мы выгадали несколько ярдов. Какая сила! Какая ловкость и изящество, подумала я. И, несмотря на ужас, боль и страх, я ощутила, что природа наделила меня бесценным преимуществом. Я была хитрее. Я была быстрее. Я могла их обдурить.
И все-таки, в силу своего размера, собаки скоро опять нас нагнали и щелкали зубами у самых пяток. Мы снова повернули. На этот раз собаки взвизгнули от злости и снова закрутились клубком. Теперь мы приближались к их хозяину. По характерной сумке на плече я поняла, что это браконьер; я знала, что у него есть нож, которым он мечтает меня освежевать. Я его чувствовала – разгоряченный запах мужского тела, его не спутаешь ни с чем. И тут я разглядела лицо. Я знала этого мужчину.