Там, где кончается волшебство

На улице резко потеплело. В тот вечер мы сидели на поросшей травою насыпи перед старинным редутом и наблюдали, как в деревне Халлатон мерцают редкие огни. За день солнце прогрело землю. Я чувствовала его тепло и знала, что лето будет жарким, хотя мы только стояли на пороге весны. Оборонительная насыпь располагалась на естественной возвышенности, откуда открывался идеальный обзор во все стороны. Это место было заряжено невероятной энергией, загадочной и мощной, и я всегда испытывала здесь смешанные чувства. На небе показались звезды. Бывают такие удивительные моменты: ты только что смотрел на небо, и в небе было пусто; вдруг раз – и оно уже усыпано звездами.
– До чего же ты грубая! – спокойно сказала я. – Да и потом, я не хочу, чтобы он меня трахал.
– Но ты же говоришь, он не урод. – Джудит обдирала травинки.
– Тогда сама с ним и встречайся, – отрезала я.
Она притворилась, что обдумывает предложение, но потом так протянула: «Неее», будто я подсунула ей выдохшееся пиво.
Я повернулась к югу, туда, где в сумерках тонул пригорок, прозванный здесь Заячьей горкой, и к перекатным лугам и призадумалась, подходит ли мне Артур. Что важно? Во-первых, как от мужчины пахнет. Мужчина должен пахнуть правильно. И дело тут не в гигиене. Взять Артура – он вечно выдраен и начищен до блеска. А Чез, напротив, не то чтоб часто моется, но от его запаха меня тоже не воротит. Уверена, найдется куча женщин, которым запах Чеза покажется весьма привлекательным. По мне, так ты сначала нащупываешь человека носом, а уж потом влюбляешься.
Двигаемся дальше. Случается, мужчина симпатичный на лицо, но как-то странно держится: излишне подается вперед, чересчур отклоняется назад, кренится вбок, сутулится, да мало ли что, – а впечатление портится. Ну и конечно, следующее по важности – голос.
Ласкает ли он слух. Взять Артура. Пахнет он хорошо, а разговаривает не очень. Какие-то есть в его голосе слишком звонкие нотки, какое-то легкое позвякивание. Ну разве можно расслабиться в компании мужчины с позвякиванием в голосе, пусть даже легким? И вот еще: Артур все время бьет себя локтями по обшлагам куртки. Выходит шумно и неприятно.
Наверное, я капризничаю, решила я. Ну разве кто-нибудь когда-нибудь взвешивает? Какая глупость. Но чем сильнее я пыталась думать о достоинствах Артура, тем больше скапливалось против него возражений. А я ведь, на секундочку, позвала его лишить себя девственности!
Потом я заметила высоко в небе движущуюся звездочку – наверно, спутник.
– Смотри, – показала я Джудит. – Вдруг это спутник? Такой же, как тот, на котором летала Валентина Терешкова.
– Кто-кто?
Пришлось объяснять ей, кто такая Валентина. Хотя, на мой взгляд, такие вещи обязана знать любая женщина.
Джудит покосилась на меня:
– Откуда ты все это берешь?
– Я просто знаю, куда смотреть. Он пролетает тут каждый вечер в одно и то же время. Может, в этом спутнике летает мертвая собака.
– Что?!
– Русские запускали в космос собак и обезьян. Естественно, они там умерли. Но продолжают кружиться вокруг Земли.
– Как? С мертвыми обезьянами внутри? – Джудит остолбенело следила за безмолвным полетом спутника.
Я пожалела, что рассказала ей. Бывает, узнаешь что-то новое, и мир твой никогда уже не будет прежним. Я быстренько сменила тему:
– Думаю, после пятницы, ну, после Артура, я буду готова Обратиться.
Она оторвалась от рассматривания спутника и недоверчиво взглянула на меня. Уже открыла рот, чтобы высказаться, но я так зыркнула на нее, словно предупреждала: не смей.
Для Джудит, как и для Мамочки, решение об Обращении упиралось исключительно в веру. Поэтому, раз я решила, значит, несмотря на все мои протесты, верую, как и они. Не тут-то было. Я продолжала не верить. Во всяком случае не всему. И вовсе не так искренне, как Мамочка, Джудит и прочие из числа избранных.
Сказать по правде, меня к такому решению подтолкнула безысходность. Сначала я лишилась Мамочкиного бдительного руководства, теперь могла лишиться крова и привычного образа жизни. Да и кто знает, что ждало меня впереди? Мне оставалось либо укрыться в подоле жизни, уготовленной мне Мамочкой, либо, отвергнув прошлое, пойти по совершенно новой, мылом вымытой, пропахшей антисептиком дорожке, обвешанной со всех сторон дипломами, но лишенной света и воображения. И хоть мой бедный мозг без устали метался между двумя описанными крайностями, сердце выбирало Мамочку. Любовь выигрывала у трезвых доводов рассудка.
 
Меж тем задачка, которую мне предстояло разрешить, была не из простых.
Я собиралась Обратиться.
Для этого мне потребуется как минимум один помощник, а лучше двое. В таких вещах необходимо, чтобы рядом находился кто-то, кто может в случае чего удержать от глупостей. Я искренне считала, что могу рассчитывать на Джудит.
На следующий вечер планировалось первое занятие в акушерском колледже. Хотя бы отвлекусь, подумала я. Вышла из дому чуть пораньше: чтобы до колледжа успеть зайти к Мамочке. Так получилось, что никто не останавливался, и мне пришлось воспользоваться силой ментального воздействия, чтобы тормознуть машину.
Это совсем не так уж сложно. Я часто упражнялась в школе или, там, в автобусе. Фиксируешь взгляд на чьем-нибудь затылке, настраиваешься, чтобы человек обернулся, и он в итоге оборачивается. Куда он денется! Так и с машинами. Когда я залезала уже в остановившийся автомобиль, сзади, в мое обычное время, подъехал Артур. Он пронесся мимо, но я успела заметить выражение горести и муки на его лице.
Водитель, мужчина средних лет, пропахший металлозаводом, сокрушался, что его не повысили. Хотя он заслужил. Похоже, я недостаточно внимательно слушала, поскольку высадил он меня на окраине Лестера, и целую милю мне пришлось шагать пешком. Стоял прозрачный весенний вечер, на город ложились сумерки. Тут и там зажигались огни, и сердце мое ликовало от предвкушения новой жизни. Флаг весело реял на флагштоке на Лондон-роуд, машины радостно бибикали.
– Сливянку притащила? – спросила Мамочка.
– Да, пинту.
Сливянки у нас было хоть залейся. Мамочка настаивала в ванной спирт на можжевельнике, а чтобы избавиться от привкуса, добавляла сливу.
– Вылей в ту вазу. Не беспокойся, никто не заметит. Завтра еще пинту принеси.
– Еще? Ты что, так быстро выпиваешь?
Мамочка хохотнула:
– Я торгую.
Я обвела палату взглядом. Две бодрые седые старушенции с припудренными носиками сигналили мне, что, мол, все зашибись. На тумбочке у Мамочкиной кровати стояла ваза с тремя искусственными розами на длинных стеблях. Сестер поблизости не наблюдалось, поэтому я сделала, как мне велели: достала розы, влила в вазу контрабандную настойку, поставила розы на место.
– Девчата переправляют бухло в мужскую палату. На вот, – проговорила Мамочка, вытаскивая из кармана и протягивая мне фунтовую бумажку и пару шиллингов – выручку от ее подпольного бизнеса; и я подумала: а вдруг ей все известно?
Вместе с тем она казалась очень утомленной. Почти не слушала про страсти-мордасти на ферме Крокера. О мухоморах я тоже решила не говорить. Зачем ей лишний раз расстраиваться! Когда я поднялась немногим раньше обычного, она не возражала.
В аудитории сидело девять женщин, включая меня, и я была, похоже, самой молодой. Некоторые из них решили из-за беби-бума вернуться к акушерской деятельности после длительного перерыва, но живо усвоили, что им еще учиться и учиться – чуть ли не больше, чем остальным. Вела наш курс некая миссис Марлен Митчелл, суровая гранд-дама в одежде медсестры, нависавшая над нами с кафедры, как гипсовый святой. Миссис Марлен Митчелл прекрасно осознавала собственное превосходство. Я сразу рефлекторно втянула голову в плечи и живо вспомнила свою забитость школьных лет.
К счастью, оставаться невидимкой можно было даже в таком небольшом коллективе. Миссис Митчелл любила поболтать и не любила, когда ее перебивали. А поскольку слушать я могла сколько угодно, меня такое обучение вполне устраивало. Я быстренько смекнула, что смогу спокойно прохлопать ушами оба семестра, получить диплом и продолжать работать, руководствуясь Мамочкиными проверенными методами.