Там, где кончается волшебство

– Я не ходок по вечеринкам. У меня дел по горло. – Я с грохотом запихнула инструменты под навес и, хлопнув дверью, скрылась в доме.
Приглашение Греты начисто выбило меня из колеи. Наверное, все одновременно навалилось: болезнь Мамочки, попытки выселить нас из дома. Я села в Мамочкино кресло у камина, сложила руки на груди. Довольно скоро оказалось, что я рыдаю и зову Мамочку, хотя понятно, что она не может прийти на помощь.
В детстве меня редко приглашали на праздники. Жизнь с Мамочкой сделала меня белой вороной, и дети от меня шарахались. Не в ужасе, не с сожалением, но с легким замешательством, с едва заметной паузой, после которой они хладнокровно отвергали любые поползновения к дружбе. Все обходилось без сцен, без обзываний, но их отказ, их тихое, но безусловное отторжение со временем превратило меня в камень.
Я ходила в школу, но основной усвоенной наукой стало умение быть невидимкой. Я поняла, что педагоги обращают внимание только на умных, тупых и хулиганистых, поэтому, стараясь быть не тем и не другим, я оставалась незамеченной. Порой бывало мучительно, когда девчонки дразнили меня за старую одежду. Тогда я быстро научилась красить, укорачивать, латать – короче, любыми средствами скрывать убожество своих нарядов. И в общем, преуспела. Я понимала, что любое отклонение от нормы, пусть даже незначительное, выделяет. Поэтому, если учитель задавал вопрос, я отвечала, но никогда не вызывалась самолично.
Я неохотно делилась подробностями жизни вне школы, а если спрашивали, пряталась за самым бессодержательным рассказом, за самым серым повествованием. Я перестала напрашиваться в друзья, и мне в друзья никто не напрашивался. Я сделалась мастером в науке неприметности. В бесчисленных войнушках я не примыкала ни к обидчикам, ни к жертвам. Я обнаружила, что есть модели поведения и позы, которые избавят от необходимости быть кем-то. Подозреваю, что меня боялись, чуть-чуть.
Вот почему приглашение на день рождения застало меня врасплох. С самого детства я дружила только с Мамочкой, и праздники мы отмечали, как привыкла она: без фанатизма, с участием максимум нескольких друзей. Мне стало страшно – поэтому я и окрысилась на Грету. Если бы я не хотела идти на вечеринку, то сразу бы так и сказала. Но перспектива повеселиться в компании ровесников меня одновременно пугала и будоражила. С одной стороны, после стольких лет одиночества мне страшно не хватало компании; с другой – после стольких лет одиночества я не была уверена, что ее достойна.
Придя в себя, я подступила к окну. Грета ушла, мне стало стыдно. «Что ты творишь?! – посетовала бы Мамочка. – Брысь от окна, кончай глазеть и строить из себя дуру. Ведь если ты сама не знаешь, что у тебя на уме, твой ум подыщет себе пристанище получше».
– У меня нет нарядного платья, – снова сказала я. И снова зарыдала.
 
15
 
– Ты будешь Обращаться? – поинтересовалась Джудит. – Да или нет?
По-прежнему на легком взводе от приглашения Греты, я как-то после больницы заглянула в скромное жилище Джудит. Работал телевизор, она проверяла тетради. Ее любимый пылесос стоял в углу, в состоянии полной боевой готовности. Я, разумеется, с порога уткнулась в телевизор. Он просто гипнотизировал. Бывает, смотришь на бегущую воду и ни о чем не думаешь. Вот так и тут. Я только изредка выныривала из транса под раздраженные вздохи Джудит по поводу домашнего задания. Стопка заляпанных чернилами тетрадей казалась нескончаемой.
Я не хотела отвечать по нескольким причинам. Во-первых, не собиралась покупаться на ее дешевый трюк, будто она интересуется из праздного любопытства. Я знала, что мой ответ ей важен. Потом я не хотела признаваться, что верую намного меньше, чем она. Этим признанием я предала бы всех: ее, многих других и в первую очередь Мамочку.
А в-третьих, я боялась.
Вы скажете, что я себе противоречу. Чего бояться, если я не верю? Но все не так-то просто. Обращение требует подготовки. Прежде всего, нужно настроиться, а также выпить определенные отвары. Тут верь не верь, но если делать это с дурными мыслями, то можно навредить себе. Что бы ни делалось, должно вершиться с чистым сердцем. А значит, с сердцем верящим, искренне верящим. Ведь даже злодеяния и войны могут вершиться с чистым сердцем. Главное, чтобы в нем не было и тени сомнения.
 
В то время как у меня сомнений было хоть отбавляй, а чистого сердца и в помине не наблюдалось.
– Джудит, как я могу об этом думать, когда меня вот-вот попрут из дома?
Никак. Она понимала. Такими глобальными вещами можно заниматься, лишь не отвлекаясь ни на что другое.
– Да, ты права, – заметила она и снова приступила к разработке плана по соблазнению Артура Макканна.
Если бы я лучше разбиралась в мужчинах и знала их повадки, то никогда бы не согласилась на такую авантюру. Но я позволила себя уговорить. Джудит казалось, что с помощью этого маневра мы выгадаем несколько недель.
– Все просто. Он там работает, а значит может повлиять на ситуацию. Давай узнаем, что ему известно. Всего-то нужно капельку его прижать. Других путей спасения я все равно не вижу, – многозначительно произнесла она. – Артур Макканн – твоя единственная соломинка.
Ее задумка не отличалась утонченностью. Я позволяю Артуру затащить себя в постель, а он, из чувства долга, или, по выражению Джудит, «прижатости», выбивает для меня у своих работодателей еще несколько недель. И хоть на первый взгляд все выглядело как невообразимая проституция, Джудит сказала, что мне не придется делать ничего предосудительного. Вот в этом и была вся соль.
– Селитра, – перечисляла Джудит. – И, чтобы наверняка подействовало, отвар из почек ивы. Плюс подслащенная вода кувшинки.
– О чем ты говоришь?
– Ну и куда ж без солода. Придется напоить его пивом.
– Пивом?
– От пива лучше всего падает. Надо только все замаскировать. Ах да. Спечешь ему пирог с яйцом и беконом. Он же мужик! Пивко, пирог с беконом – он будет на седьмом небе от счастья.
– Джудит, ты сбрендила.
– Не хочешь, не надо. Но у тебя осталось две недели. – И с этими словами она вернулась к ожесточенному раскрашиванию школьных тетрадей в красный, раздавая чувственные длинноногие галки с невиданной доселе щедростью.
Я мрачно пялилась в мерцающий экран. Потом что-то промычала о вечеринке на ферме Крокера. От этой новости у Джудит сломался красный карандаш. Она так выпучила глаза, словно я показала ей отверстие в стене тюремной камеры, в которой мы просидели по меньшей мере двадцать лет.
– Возьми меня с собой, или череп и кости.
– Я отказалась от приглашения.
Джудит повалилась лицом на коврик, стуча кулаками, пинаясь, выгибаясь, в полной истерике.
– Она отказалась! Она отказалась! Один раз за тысячелетие в Кивелле пройдет отпадная вечеринка, и она отказалась!
Я строила другие, более серьезные планы. И хоть они не вели к разрешению моего насущного вопроса с жильем, зато могли впоследствии обернуться источником стабильного дохода. Я решила получить диплом по акушерству.
Лицензии на акушерскую деятельность стали выдаваться еще в начале века, но многим бедным людям и работягам было не до правил. Если нелицензированная повитуха плохо знала дело, то слухи, утверждающие, что у нее воняет изо рта или что она вся в бородавках, рано или поздно приканчивали ее карьеру. Что же до Мамочки, то женщины, напротив, всегда ее хвалили и передавали из уст в уста, какая она искусница. Однако в наше время государство начало предоставлять бесплатную квалифицированную помощь в родовспоможении, и с этим сложно было соревноваться. Я понимала, что если соберусь заняться акушерством, то мне придется оформить, как называла это Мамочка, «чертов билет». «Чертов билет меня и доконал, – ругалась Мамочка. – Не дали, гады».
Был даже издан акт, законодательно запрещавший необученным «умелицам» – вот как, оказывается, называлась Мамочка – принимать роды, хотя к ним раньше обращалось много женщин из бедных семей. А значит, положив руку на живот Банч Кормелл, я поступила незаконно и, в принципе, могла за это поплатиться. Поэтому я решила получить «чертов билет» и с этой мыслью направилась в офис Королевского акушерского колледжа в Лестере.