Там, где кончается волшебство

– Мамочка, перестань терзаться. А если кто-нибудь спросит, скажи, что ты ее отослала ни с чем.
– Я навлекла на наш дом беду.
– Мамочка! Ты просто пыталась помочь очередной несчастной дуре. Как всегда. И это – главное.
Но Мамочку не так легко было утешить. Она начала постепенно угасать. Будто к ней подкрались сумерки. Она все делала по-прежнему, но как-то механически, без привычной живости и бодрости. Частенько отвлекалась, думала о своем, и, хоть иногда мне удавалось выжать из нее улыбку, улыбка получалась хилой, натянутой – чтобы просто сделать мне приятное. Сливянку и табак она теперь употребляла чаще, но с меньшим удовольствием.
Все это было так для нее не характерно, что я забеспокоилась: вдруг причина не в Джейн Лоут.
Чудесная Джудит с заданием справилась; каким-то образом она проникла в скорбящий дом Лоутов и выцепила оттуда Мамочкину банку – уже пустую. Подбросить ядовитый гриб не получилось, но в целом грибная история прижилась. Слухи, конечно, не прекратились, но Мамочкиных ушей они не достигали. Джудит мне все докладывала, а я решила ничего не говорить.
Джудит меня всерьез заинтересовала. Я попросила Мамочку побольше рассказать о ней и выяснила, что в семье она была седьмым ребенком, родившимся поздно, считай случайно. Шесть первых были мальчики. Мамочка говорила, что Долл принадлежала к «избранным», выходит, и Джудит тоже. Вот почему она взялась нам помогать. Когда я попыталась разузнать, из-за чего мы не общались, Мамочка заявила, что они такие бешеные, что я бы с ними не сошлась. Невразумительное объяснение, но я сделала вид, что верю. Еще я выяснила, что Джудит работает учительницей в начальной школе Маркет-Харборо.
На той же неделе к нам заглянул деревенский констебль Билл Майерс. Засунув шлем под мышку, он мялся в дверях и чувствовал себя ужасно неудобно, будто стыдился, что выполняет такую обязанность. Мать Майерса, на тот момент двенадцать лет как скончавшаяся, всегда с восторгом отзывалась о Мамочке и говорила, что в трудные времена, когда позволить себе доктора мог не каждый, Мамочка их сильно выручала. Нервно покусывая карандаш, Билл заявил, что вынужден выяснить, не навещала ли нас Джейн Лоут. Из уважения к Мамочке он задавал вопросы мне.
– Она действительно приходила, – ответила я, налив ему бузинной настойки, – по поводу беременности. Но Мамочка сказала, что срок слишком большой, и отправила ее восвояси.
– Это правда, Мамочка?
– Я отправила ее восвояси, – со вздохом повторила Мамочка.
Майерс принялся делать заметки в блокноте, но передумал.
– Она, случайно, не назвала отца ребенка?
– С какого перепугу ей называть отца ребенка? – слишком ретиво выпалила я.
– Заткнись, девчонка, я еще в состоянии сама ответить. – Мамочка повернулась к Майерсу. – Она думает, я из ума выжила.
Майерс пытался обратить все в шутку:
– Нет, Мамочка, пока не выжила. Выходит, Джейн ушла, не получив помощи и не назвав отца?
Мамочка присутствовала при родах Майерса. Она окунала будущего констебля в ледяную воду, когда он, весь склизкий, только что выбрался из матки. И, глядя прямо ему в глаза, она сказала:
– Да, Билл, выходит, так.
– Что ж, этого вполне достаточно, – подытожил Майерс, захлопнул блокнот и осушил стакан. – Ну, я пошел. Ты береги себя.
– Я постараюсь, Билл, я постараюсь. Тебе машину-то еще не дали?
Деревенского блюстителя порядка давно обещали пересадить с велосипеда на патрульную машину.
– Да ожидаю со дня на день.
– Куда ты денешь этот драндулет?
– Отдам тебе, Мамочка.
Обмен остротами вышел так себе, но Майерса он убедил. Следующие несколько дней Мамочка почти не выходила из дому. Сидела и терзалась судьбой Джейн Лоут. Она раз за разом прокручивала в голове свои действия: мысленно готовила лечебный сбор, выверяла компоненты и их объем, выискивала ошибку. И хотя на меня свалились все домашние обязанности и поручения, я очень волновалась: уж больно сильно на нее подействовала эта история. Мамочка выглядела бледной и измученной.
Когда погода выправилась, я всеми правдами-неправдами уговорила Мамочку сходить со мною в город. Я знала, что она боится пересудов и что ей стыдно показываться на людях.
 
– Тебе нужно сходить на рынок и вести себя там как ни в чем не бывало. Иначе все подумают, что ты боишься. А значит, виновата.
И Мамочка сдалась. Она взбодрилась, помылась и переоделась. Несушки наши хорошо неслись, поэтому мы набрали полную корзинку яиц, взяли шитье и, облачившись в теплые пальто, отправились в центр Кивелла на традиционный воскресный рынок.
День был прохладный и ветреный. В глазах рябило от ярко-белых мчащихся по небу рваных облаков, а воздух наконец-то наполнился пронзительным ощущением весны. В кустарниках бурлила жизнь. У Мамочки уже почти улучшилось настроение, как вдруг я подвернула ногу, за что-то зацепившись на поросшей травой обочине. Я ойкнула, отпрыгнула и села на камень.
– Ой, нехороший знак, – сказала Мамочка. – Разворачиваемся.
– Со мною все в порядке. Сейчас сниму туфлю, ногу чуть помассирую, и пойдем.
– Не нравится мне это. Что-то будет.
– Да ерунда. Обычный вывих. Через минуту все пройдет.
Пока я мяла лодыжку, Мамочка осмотрела тропинку, поизучала облака. Я всеми силами старалась игнорировать ее провидческие выкрутасы: мне нужно было довести ее до города. А она тем временем уже приглядывалась к деревьям и кустам. Я знала: заметь она там хоть одну сороку или дерябу, нам бы пришлось идти домой.
Надев туфлю, я бодро заявила:
– Вот, Мамочка. Теперь все хорошо. Пошли.
Когда мы добрались до центра Кивелла, на рынке уже вовсю кипела жизнь: лотки, лоточники, грузовики. Мы подошли к молочнику, которому обычно сдавали яйца. Упитанный краснорожий мужичина лет шестидесяти по фамилии Трамп. Мне он никогда не нравился. Косился вечно и поджимал при этом губы. Через всю щеку у него, от носа к уху, тянулась жуткая семейка бородавок, как темный млечный путь. Я дождалась, пока от лотка не разойдутся покупатели, и подошла с корзинкой. Мамочка встала рядом. Приветствовал нас Трамп довольно бодро.
– Сегодня у нас целая корзинка, – радостно возвестила я.
Ему вдруг срочно приспичило переложить сыры.
– У меня сегодня яиц в избытке.
– Вот, значит, как, – сказала Мамочка.
Я осмотрела прилавок. Яйца имелись, но чтоб в избытке!
Трамп вытер пальцем нос.
– Сегодня не могу. Простите. – И отвернулся обслужить очередного покупателя.
– Такого в жизни не было, чтобы он не взял мои яйца, – сказала Мамочка.
– Но если у него в избытке, значит в избытке. И все тут.
– Нет у него никакого избытка. Пошли домой.
– Мамочка, не надо придумывать то, чего нет. Сдадим кому-нибудь другому.
Я отыскала бакалейщика, который с радостью освободил нас от яиц, потом мы занесли шитье по адресу и на минутку остановились посудачить со старой Мамочкиной знакомой на площади. И хоть мне показалось, что старушенции хотелось поскорее смыться, я не сказала Мамочке. Мы быстро покончили с делами и побрели домой. Наш путь лежал мимо паба «Белл».
«Белл» был забит народом. Музыкальный автомат играл моих любимых «Ярдбердз» и «Кинкз», а сквозь открытую дверь на улицу струился одурманивающий аромат табачного дыма, кислый запах эля и шум болтовни. Бывало, Мамочка водила меня в «Белл» на кружку темного, но в этот день она не выказывала ни малейшего желания заходить внутрь. Напротив, она прибавила ходу. И все же, едва мы отошли от паба на несколько шагов, как сзади промелькнула чья-то тень, и Мамочку толкнули в спину.
Их было двое: оба спитые, разящие перегаром, оба мне незнакомые. Как только Мамочка пришла в себя и развернулась, чтобы дать обидчику сдачи, сзади подвалил второй детина и снова толкнул ее, теперь уже к пабу.
– Чтобы тебя тут больше не видели! – просипел первый.
Он сильно надавил ей руками на грудную клетку, чтобы толкнуть в обратную сторону. Мамочка заорала на него благим матом, но оступилась и полетела в канаву; клюка забряцала по мостовой. Мамочка лежала в канаве на спине и тяжело дышала.