Вспышки воспоминаний: рассказы

  
Ли Мунёль
 
ВСПЫШКИ ВОСПОМИНАНИЙ
 
рассказы
   
ОТ ПЕРЕВОДЧИКОВ
 
Ли Мунёль (р. 1948) — один из крупнейших писателей Республики Корея, лауреат многих национальных литературных премий. Соотечественники считают его достойным претендентом на Нобелевскую премию по литературе. Выдающийся эрудит, он прекрасно знаком не только с корейской, но и в целом с восточной, а также с западной историей и культурой. Десять томов его переложения на современный корейский язык знаменитого классического китайского романа «Троецарствие» разошлись рекордным для Республики Корея почти двадцатимиллионным тиражом. Писатель всегда остро реагировал на социальную обстановку, но никогда не пытался подстроиться под нее, не скрывал своих достаточно консервативных взглядов, которые периодически вызывали недовольство то общественных организаций, то коллег по цеху. Произведения Ли Мунёля переведены на двадцать один язык, включая русский.
  
«Книга — это лестница к мечте, — говорил Ли Мунёль в одном из интервью. — Не имея возможности попробовать все на свете, мы обращаемся к опыту других людей, книга дарит нам возможность более интенсивного получения опыта».
В настоящий сборник вошли лучшие из ранних рассказов Ли Мунёля. В этих рассказах, написанных в 1970–1980-е годы, затрагиваются самые разные темы, как-то: социальное неравенство, отношения власти и общества, трагедия Корейской войны, жизнь сирот в приюте, служба в современной армии, отношения мужчины и женщины, кризис среднего возраста, одиночество среди людей. Опираясь на национальный (и не только) материал, Ли Мунёль поднимает проблемы, актуальные для читателей всего мира, задает вопросы, на которые нет однозначного ответа. С его взглядами можно соглашаться или нет, но любое его произведение заставляет надолго задуматься.
Мария Солдатова
Ро Чжи Юн
Ксения Пак
Инна Цой
  
ЯБЛОКИ И ПЯТЕРО СОЛДАТ
 
 
Перевод Марии Солдатовой, Ро Чжи Юн
 
Деревня, застывшая под августовскими лучами, казалась нарисованной на традиционной картине. И хотя цикады шумно стрекотали в тени деревьев, их стрекот, к которому не примешивалось ни малейшего постороннего звука, только усиливал впечатление покоя.
Его захлестнули трудновыразимые эмоции. По прошествии двадцати семи лет вернуться домой — впрочем, правильнее было бы сказать не вернуться домой, а приехать в незнакомое место… Ведь он покинул деревню в три дня от роду, не успев в ней ничего разглядеть, а потом рос в уединенном буддийском храме в горах, не помня о ее существовании.
Не то чтобы он, мужая в пустяковых заботах под мерный стук колотушек, не интересовался историей своего появления на свет и родителями. Но каждый раз, когда он подступал с расспросами, настоятель, воспитывавший его чуть ли не с самого рождения, туманно отвечал:
— Ты же буддист. Твои родители — Небо и Земля.
И пока его не призвали в армию, позиция настоятеля не менялась. Только когда он, демобилизовавшись, решил уйти из храма, познав за время службы, насколько это оказалось возможно, мирскую жизнь, настоятель впервые разговорился с ним:
— Не знаю, какая карма ведет тебя, но останавливать не стану. Хотя вряд ли та земля, однажды отвергнув, теперь примет тебя с распростертыми объятиями. Возвращайся обратно, когда захочешь. Ворота храма всегда открыты.
И, восстановив когда-то оборвавшуюся связь воспитанника с внешним миром, с трудом вспомнил отвергнувшую мальчика землю и оставившую его в храме глубоко религиозную женщину. Но настоятель, похоже, сам толком не знал, почему та женщина поручила новорожденного (с небольшим полем в придачу) заботам горного храма, удаленного от мира на сотни ли [1].
Слова настоятеля несколько поколебали его намерение посетить родную землю. Он инстинктивно ощутил, что в истории его тайного появления на свет было что-то запретное и постыдное. Но делать нечего. Монахом ли полагался бы он на Триратну [2], мирянином ли жил бы обычной жизнью, та земля была его кармической родиной, куда он хоть раз, да должен был наведаться.
Дом и сад «чиновничьей» семьи, которые он искал, располагались чуть в стороне от деревни под горой на берегу реки. Густая акациевая роща между садом и прибрежной насыпью, свежо пахшая зеленью, отбрасывала плотную тень. Он ступил на ведущую через рощу дорожку. Та была достаточно узкой — повозка или мини-трактор проехали бы по ней с трудом, — зато прямой, и вдалеке посреди живой изгороди из понцирусов виднелись деревянные ворота.
Охваченный трепетом и неясным волнением, он направлялся к воротам, как вдруг увидел группу странных людей. Это были пятеро солдат, одетых в такие обноски, каких в наши дни на военных, пожалуй, и не увидишь. Каски без камуфляжных чехлов, потрепанная форма без приметных знаков различия и именных нашивок, армейские ботинки — все было порвано, поцарапано, покрыто грязью. А лица и того хуже. Они блестели от жира, будто их не мыли несколько дней, торчащие скулы и воспаленные глаза говорили о недоедании и крайней изнуренности. Отросшая щетина и брови были покрыты белесой пылью. Один из солдат, похоже вконец изголодавшись, механически подъедал недозрелые яблоки, наполнявшие каску.
Мороз пробежал у него по коже, и он замедлил шаги. От жуткого ощущения, сопровождавшегося догадкой, что эти пятеро были дезертирами, а может, совершили еще более страшное преступление. Солдаты же, не обращая на него внимания, просто шли своей дорогой. Двое — взвалив на плечи куртки, в которые были завернуты недозрелые яблоки, двое — поглаживая карманы, набитые теми же яблоками, а один — жадно жуя очередное недозрелое яблоко.
Когда он поравнялся с солдатами, дрожь обуяла его с новой силой. Потому что солдат, жевавший яблоко, в отличие от своих товарищей, прошедших безучастно мимо, стрельнул в него острым взглядом. Из всех пятерых у этого солдата было самое юное и спокойное лицо, а его взгляд, пробиравший до костей, отличался вдумчивостью.
И всё. Солдаты продолжили свой путь, и, когда через некоторое время что-то заставило его оглянуться, оказалось, что все пятеро уже скрылись за насыпью. Вскоре он совершенно забыл о них: внезапно оказавшиеся перед ним деревянные ворота с облупившейся краской и старый дом, окутанный тишиной, вызвали напряжение и волнение уже другого свойства.
Хотя ворота стояли полуоткрытыми, дом, похоже, был пуст, и под ближайшими фруктовыми деревьями не мелькало ни одной человеческой тени. Только старая собака, дремавшая под верандой, лениво открыла глаза и посмотрела на неуверенно вошедшего гостя. Но не залаяла, а просто повела ухом и опять закрыла глаза.
— Есть кто-нибудь? — Прочистив горло, он позвал хозяина, достал носовой платок и вытер не успевший вспотеть лоб.
Как и ожидалось, ответа не последовало. Он позвал еще несколько раз и, наконец увидев неподалеку деревянный топчан в тени деревьев, направился к нему. Собираясь подождать хозяина и выкурить сигаретку. Но не успел он сесть на топчан, как из глубины дома донесся слабый женский голос:
— Кто там?
— Могу ли я увидеть хозяина?
— Он сейчас в поле, приходите позже.
— Нет, я подожду.
— Вы, наверное, приехали издалека, так заходите в дом.
Женщина все не появлялась. Он вообще не мог понять, где находится обладательница голоса.
  
— Где вы?
— Поднимитесь на веранду, поверните налево и сразу увидите.
Посомневавшись, он неуверенно сделал, как ему велели. Дом внутри был намного просторнее, чем выглядел снаружи. Этот дом, которому, судя по остеклению и планировке в японском стиле, насчитывалось не так уж много лет, казался старым, придя в упадок без регулярного ремонта. Деревянные опоры и оконные рамы местами прогнили до черноты, на оштукатуренных стенах там и тут виднелись пятна. Половицы веранды шумно скрипели при каждом шаге гостя.