Русская война. 1854. Книга 5

– Хорошо. Допустим, Севастополь я понимаю. Но к чему тратить время в Стальном? Вернее, и это я понимаю, вы хотите заглянуть на свои шахты и заводы, вот только зачем это мне?
– Вам это нужно, чтобы бункеровать там «Адмирала» углем. Севастополь, как бы там ни было, все еще под угрозой осады, и я не буду забирать из него ценный ресурс больше, чем это необходимо.
– Вы упрямы.
– Так ради дела!
– Но что за дело? За что вы сражаетесь, Григорий Дмитриевич?
– Вы так и не поняли? Что ж, скажу еще раз: мы многого добились, и я постараюсь сделать все возможное, чтобы всякие прекраснодушные идиоты рядом с престолом не спустили все это в нужник! И ведь ради чего? Ради каких-то своих глупых либеральных идей?
– Вы не любите либералов? – неожиданно Горчаков хихикнул. – Очень странно.
– Почему?
– Потому что я назвал бы либералом вас самого.
– Смеетесь?! – я сказал это так громко, что остальные члены команды принялись озираться.
Их было не так много. Тех, кого мне удалось захватить с собой без вреда для полевой работы. Например, я бы не отказался от Уварова или Алехина, но они нужны в небе. А вот для десанта пока задач не было, так что Степан согласился составить мне компанию. Рядом с ним сидел Митька – он бы тоже остался, но в последнем бою молодой казак лишился двух пальцев на левой руке. Посекло осколками – не смертельно, но на пару месяцев он теперь на земле, а значит, я пригласил его с собой со спокойной совестью. Такая вот у нас команда инвалидов.
Но есть и здоровые. Стоящий за штурвалом Лесовский или Достоевский, у которого пока не было своего личного научного проекта. Десять парней из новеньких: еще слишком молодые, чтобы отправить их в небо против врага, зато верные, чтобы мне было на кого опереться в случае чего. И отдельно от всех сидели те, кого я не очень желал видеть. Горчаков настоял на сопровождении от жандармов, я звал с нами Дубельта, но тот не захотел оставлять армию и отправил с нами Зубатова. Тот за последние месяцы успел дорасти до капитана и вполне подходил для миссии по званию. И вот нет-нет, да зыркал на меня исподлобья. Вполне злобно, словно на самом деле примеривался пристрелить меня при необходимости.
– Вы так удивились, – Горчаков немного выждал, пока я успокоюсь после его заявления. – Но почему?
– Где я и где либералы? – ответил я вопросом на вопрос.
– И опять мне кажется, будто вы придумали что-то, совершенно не похожее на реальность, – Александр Михайлович бросил взгляд на блестевшее под нами Мраморное море. – Время у нас есть. Вы позволите мне ввести вас в курс современной российской политики, как она есть на самом деле?
– Как ее видите вы.
– Допустим, – Горчаков задумался. – Но вы же не будете спорить, что у меня на этом поприще побольше опыта, чем у вас?
– Не буду.
– Тогда я начну с того, что любой стране нужно развиваться, чтобы соответствовать вызовам времени. Сейчас, наверно, даже больше, чем раньше.
– Наверно.
– Так вот чтобы двигаться вперед, стране нужен ресурс. Люди, которые смогут это движение обеспечить. Либерал, чем бы ни обросло это слово у вас в голове, это тот, кто хочет этого движения. Причем, что особенно важно, он хочет этого бескорыстно для себя.
– То есть если не бескорыстно, то не либерал?
– Если вы про деньги или власть, то да. Если добавить их в уравнение, то для подобного человека нужно будет придумать какое-то другое слово, но мы ведь говорим не о таких. На этом спокойном веку дворян-либералов становилось все больше в нашем обществе, не большинство, но достаточно, чтобы они смогли стать силой, которая запустит изменения.
– Если вас послушать, то либералы – это такие идеальные люди. А все остальные хуже?
– Они другие. Сейчас, если оценивать общество со стороны, большинство составят патриоты-консерваторы, но в чем их особенность? Они часть сложившейся системы. Любые изменения – это ухудшение их текущего положения. Взять реформы Киселева, которые Николай начал в 30-е годы. Кто больше всего противился изменению статуса крестьян? Крупные землевладельцы. Так и со всем остальным: доверяя изменения тем, кто их не хочет, разве мы заранее не обрекаем их на неудачу?
  
В словах Горчакова была своя логика, но логика без фактов не имеет значения.
– И тем не менее со всеми этими проблемами страна развивается. Вот вы сказали про крепостных: в 30-е годы их было до 40 процентов населения страны, а сейчас дай бог 20. И никаких резкий телодвижений, которые могли бы перевернуть жизнь всей России. Не факт, что в лучшую сторону.
– То есть вы считаете нормальным, что половина европейских стран смотрит на нас как на рабовладельцев? – Горчаков бросил на меня победный взгляд. Кажется, этот аргумент был довольно моден в Вене.
– Во-первых, – я начал загибать пальцы, – мне плевать, что о нас думают в других странах, мы же если и будем меняться, то для себя, не для них. Во-вторых, крепостное право все же отличается от рабства и, ставя между ними знак равенства, мы играем на руку тем, кто использует этот аргумент против нашей Родины.
– Но из-за этого аргумент ведь не перестает быть аргументом, так? – Горчаков все больше и больше подстраивался под меня, подмечая, что для меня важно, а что я готов пропускать мимо ушей. Действительно, талант.
– А вот здесь есть вопросы, – заметил я. – Аргумент – это то, что едино для всех, входит в некую общую систему координат. А то, что используют против тебя, но игнорируют у других, я бы назвал скорее оружием. И тогда, в-третьих, а так ли плохо крепостничество или у него есть свои плюсы?
– Неужели вы поддерживаете крепостничество?
– Я за то, чтобы признаваться честно самому себе, о чем мы говорим. Об этической составляющей? Тогда у меня даже сомнений нет – я против! Или об экономической? И тогда нужно отключиться от эмоций и посмотреть те же выводы комиссии Киселева. Я ведь их тоже читал, и там прямо говорилось, что без крупных помещичьих хозяйств уровень добычи хлеба в стране упадет в несколько раз. Малые хозяйства просто не смогут сравниться с крупными, и это факт. Мало хлеба – это в лучшем случае падение экспорта, в худшем – голод. И тогда можно вернуться к этике: кому от этого станет лучше?
– И что же, ничего не делать?
– Делать! Но при этом четко понимать, что это не то, на что нужно просто решиться, а серьезная задача, с которой нужно именно работать. Последовательно! Как минимум, закладывать способы повышения урожайности за счет механизации и селекции.
– С механизацией я понимаю, это вы про свои машины. А что такое селекция? Судя по латинскому звучанию, это выбор. Выбор растений?
– Да, отбор лучших семян, как, например, это делают с лошадьми. Насколько я знаю, сейчас в сельском хозяйства этим никто не занимается на регулярной основе, в том числе в масштабе государства. Но вот если построить зерновые станции, если выдавать зерновой материал, который будет давать больший урожай, то ситуация изменится. А если к этому сверху добавить удобрения, то мы точно сможем нивелировать риски подобной реформы.
– Хорошо! – Горчаков поднял руки, предлагая не углубляться в детали. – Я согласен с вами, что любому делу нужна научная основа, и в ваших предложениях точно есть смысл. Как минимум, я обязательно передам их государю, он много думает об этом вопросе. Но в то же время вы как будто совершенно забываете про такую важную вещь, как порывы души. Внутреннюю готовность людей к переменам, а без нее, какие бы механизмы и семена вы ни дали деревне, ничего не сработает.
Горчаков замолчал, ожидая, что я буду спорить, но я молчал. Вместо этого я вспоминал, как процесс освобождения крестьян шел в реальности. Сначала тайные комитеты, где царь внедрял мысль о необходимости отказа от крепостничества в головы дворянства, потом первые добровольцы, изъявившие желание что-то изменить… Им уже спускался приказ: создавать открытые комиссии и готовить свои предложения. Санкт-Петербург, Прибалтика, Тверь, Москва – эти успели вызваться добровольно, а как процесс пошел, так остальным уже спустили прямое указание. Действительно то, о чем сейчас говорит Горчаков – Александр II при всех моих сомнениях в его адрес действовал не напролом, а пытался хотя бы создать запрос в обществе.