Судьба самозванки (ЛП)

‒ Объясни, ‒ с трудом выдавливаю я.
‒ Она пыталась покончить с собой, ‒ говорит Лендженд.
Боль обжигает, грудь сдавливается, когда рычание пытается вырваться из горла. Мой Дух шевелится, умоляя о свободе, но я в ловушке под правдой обо мне и девушке, стоящей передо мной.
Он хочет пойти к ней. Хочет, чтобы она позвала его и освободила.
К черту это.
Она не заслуживает его преданности. Она пытается уйти от нас.
  
К черту все это.
‒ Сильвер исцелил ее, ‒ заканчивает Ледженд.
Глаза Лондон мертвы, когда они смотрят в мои. Никаких признаков огня или нахальства, которых я жаждал. В которых я чертовски нуждался. Никаких признаков чего-либо.
Она — пустота, пустой мешок с хрупкими костями.
Сломанная маленькая кукла.
Именно так, как она того заслуживает.
Кислота обволакивает внутренности, но я приветствую укол.
Я позволю этому съесть меня целиком, если оно заберет с собой аппетит к единственной вещи, которую, как клянется мое тело, я хочу, но отказываюсь иметь.
Я наклоняюсь, фиксируя конечности, когда они дрожат от гнева, осмеливаясь дотянуться до нее. Чтобы починить то, что сломано.
Я проигрываю битву, и мои пальцы скользят по ее виску, убирая волосы с того места, где они прилипли в крови, и зачесывая их назад.
Ее глаза закрываются, вероятно, случайно, и это зрелище что-то делает со мной. Поэтому я выпускаю кончики когтей из пальцев и позволяю им царапать ее кожу.
Появляются три маленькие капельки крови, и я жду, что она поморщится. Будет кричать и рыдать от боли, но она не делает ни того, ни другого.
Она ничего не делает.
Я пристально смотрю на нее, медленно поднимаясь на ноги.
‒ Если это твой крик о внимании, то ты зря потратила отличную кровь, маленькая куколка, ‒ я смотрю на Ленженда, а затем на Сильвера. ‒ Вам следовало оставить ее умирать.
А потом я ухожу, но не раньше, чем слышу ее голос.
Он вторгается в разум, и, когда никто не может этого видеть, я закрываю глаза, прислушиваясь.
‒ Я же тебе говорила, ‒ хрипит она.
Мой лучший друг издает смешок, и мне хочется вырвать ему язык.
Я хочу лишить ее жизни. Как она смеет говорить с ним, как будто они друзья, но не реагировать на меня. Она, должно быть, горит изнутри, как и я.
Просыпается в холодном поту.
Рыщет по темным уголкам своих кошмаров.
А может, и нет.
Может быть, это только у меня.
Судьба испытывает меня на прочность.
У нас забрали нашего короля. Нашего отца.
Может быть, они заберут ее следующей.
От этой мысли у меня подгибаются колени, и я хватаюсь за стол, прежде чем чуть не упасть на пол, как последняя сучка.
Я ненавижу ее.
Я ненавижу то, что она сделала со мной.
Я ненавижу то, что правда сделала с нами.
Рыча, я прорываюсь сквозь двери и жду, когда братья выйдут. В тот момент, когда они выходят, я обращаюсь к Ледженду.
‒ О чем, черт возьми, ты думал? ‒ я взрываюсь, накладываю защитное заклинание, чтобы она не могла подслушивать, какой змеей она и является.
Я делаю шаг навстречу Ледженду.
‒ Ты привел ее сюда?! Это гребаное убежище для членов королевской семьи. Место, куда не пускают даже самых доверенных людей, а ты впускаешь суку, которая убила одну из нас?! Кто сказал, что она не виновата и в смерти отца тоже?
Ледженд приподнимает бровь.
‒ Довольно сложно убить короля, когда ты даже не знаешь, как использовать свои силы.
‒ Может, и так, откуда тебе знать? ‒ я толкаю его, но он не двигается с места, и тогда мы оказываемся грудь к груди. ‒ Ты думаешь, что знаешь ее лучше меня, братишка? ‒ гнев исходит из каждой моей поры, и я не могу его остановить.
Ледженд ухмыляется, и я тянусь вперед, готовый вырвать его гребаное сердце. Он дразнит меня, и ему это нравится.
Входят Синнер и Крид, оттаскивая меня, и Ледженд смеется, опускаясь на диван, с которого он улизнул, листая свою половину папиных документов, как будто это не он только что усложнил все в десять раз.
Я вырываюсь, отталкивая от себя братьев, и пристально смотрю на младшего.
‒ Она выбивала из себя все дерьмо. Порезала руки от запястья до локтя, билась головой и кулаками о мрамор, пока кости не сломались так сильно, что Сильвер не был уверен, что сможет вправить их обратно без помощи целителя высшего уровня. Она ничего не ела и не пила четыре дня и хочет умереть.
Мои внутренности сжимаются, скручиваясь, и я клянусь, монстр внутри меня вонзает свои когти в мою гребаную плоть изнутри.
Глаза Ледженда понимающе поднимаются на меня.
‒ Мы только что потеряли нашего короля, нашего гребаного отца, Найт. Мы не можем потерять и ее тоже.
‒ Она никто.
Он слегка кивает, откидываясь на спинку дивана.
‒ Возможно. Но зверь, трясущийся в твоей груди, с этим не согласен. Она остается, пока он не потребует иного.
Разворачиваясь, я бью кулаком по гребаной стене снова и снова, пока она не превращается в груду обломков у моих ног, а братья не произносят ни слова, потому что, как бы мы все это ни ненавидели, в этом есть смысл.
Дело не в ней. Дело во мне.
Может, я и не хочу, чтобы она была рядом, но какая-то часть меня, часть, которую я не могу контролировать, хочет, и последнее, что нужно народу Рата, ‒ это обезумевший член королевской семьи на хвосте у мертвого.
Сегодня вечером мама поднимется в небо, чтобы сделать объявление, к которому я не готов.
Сделать первый шаг к тому, что будет дальше.
Я не хочу этого, но оно не имеет значения.
Король Тьмы мертв…
Пришло время для нового.
Четыре
Лондон
Медленно, мои глаза открываются, и на этот раз я лежу не на том же окровавленном мраморном полу, а на мягкой кровати, завернутая в шелк.
Руки поднимаются к глазам, и я сильно тру их, прежде чем оглядеть комнату.
Она огромная и темная, вся в дорогом золотистом дерьме, но мне это не важно. В конце концов, мне все равно. Трата королевских денег впустую.
Эти ублюдки и дня бы не продержались в человеческом мире без золотой, волшебной гребаной ложки, которую им вручили. Они понятия не имеют, как бороться или выживать самостоятельно.
Итак, их заставляют учиться в Университете Рата в течение нескольких лет после окончания их версии средней школы здесь, ну и черт с ними. Это их ничему не учит.
Ну, по крайней мере, не Стигийцев. Возможно, Аргентов, но тех, кто занимается Темной магией?
Все, что они делают, ‒ это подпитывают свою мерзость. Они находят людей, с которыми хотят поиграть, и они, блядь, играют. Они играют, пока им не надоест, а потом переходят к следующим.
Я думала, что я просто игрушка, и будь я проклята, если в какой-то момент я не была ею добровольно, но теперь я здесь. Лежу в постели из гребаного шелка, вся в засохшей крови, и в той же одежде, что была четыре дня назад.
Вытаскивая руки из-под одеяла, я осматриваю повреждения, но не нахожу ничего, кроме тонких линий там, где были порезы. Ненависть и стыд наполняют меня, и я отворачиваюсь.
Я никогда не была склонна к самоубийству, и, возможно, сейчас это не так. Может быть, я думала о том, что я гребаное бессмертное существо, и знала, что это будет больно только какое-то время, но в конце концов, со мной все будет в порядке.
Возможно, я этого не знала. Не могу сказать наверняка.
Подтягиваясь, я перекидываю ноги через край, ожидая, что боль ворвется внутрь и собьет с ног, но она не приходит. Я полностью исцелена, и это чертовски хреново, потому что осталась только ментальная боль. Та, которая прячет шрамы глубоко в сознании, где никто другой не может ее увидеть.
  
При этой мысли внутренности, кажется, съеживаются, заставляя вздрагивать.
Ооокей, так что это все еще физическая боль, но к этому мне придется привыкнуть, потому что я отказываюсь позволять делать это единственному человеку, который может остановить эту конкретную часть боли. Не то чтобы он хотел.