Судьба самозванки (ЛП)

Внутренности бушуют, руки вытягиваются вперед, ладони распахиваются, а затем на меня наваливается чувство обреченности.
Глаза распахиваются как раз вовремя, чтобы увидеть, как урна с оглушительным треском падает на пол.
‒ Нет! ‒ я кричу, и электричество перескакивает с одного пальца на другой, мой дар борется за освобождение из этой тюрьмы, но проклятие над этой комнатой слишком сильно.
  
Голова откидывается назад, пока я не смотрю в совершенно белый потолок, и крик вырывается из глубины груди, эхом разносясь по небольшому пространству, когда мгновение спустя по телу пробегает более сильный ток. Но это не мой дар. Это требование этой тюрьмы не пытаться им воспользоваться.
Яд просачивается из каждого угла, как густой туман, пока не поглощает меня целиком, но он не останавливается, крадя зрение и звук. Он царапает кожу, как чешуя змеи, скользя и обвивая каждую конечность, кружась вокруг, как мумифицированный вихрь, лишая воздуха.
Я изо всех сил пытаюсь дышать и задыхаюсь, прежде чем слабо слышу малейший намек на чей-то голос.
Я закрываю глаза и сосредотачиваюсь, медленно открывая их еще раз.
В комнате нет дыма, тело не испытывает никакой боли… а Син Деверо стоит всего в четырех футах, склонив голову набок, и смотрит сквозь красные лазерные лучи, заключающие меня в клетку.
‒ Подумал, что тебе стоит лучше заботиться о самом важном человеке в твоей жизни, ‒ он хмурится, глядя налево.
Мне требуется мгновение, чтобы уловить насмешливый тон в его голосе, и мое внимание переключается в сторону.
Сердце замирает при виде этого. Буквально перестает биться, и я хватаюсь за грудь, отчаянно желая вырвать собственный орган, просто чтобы он перестал чувствовать.
Урна лежит десятками осколков у моих ног, то, что осталось от тела Бена, разбросано повсюду, как куча грязи, ожидающая, когда ее сметут. Как мусор. Никому не нужный.
‒ О боже мой! ‒ я падаю на колени, подбираясь ближе.
Руки дрожат, когда шарят по полу, пытаясь собрать прах. Осколки стекла режут кисти, и мне кажется, что я плачу. Кровь стекает по ладоням и пальцам, превращая пепел в комки слизи, и я падаю обратно на задницу.
‒ Черт! ‒ я закрываю лицо руками, один из маленьких осколков режет щеку, кровь размазывается по липкой коже.
Я гребаная идиотка!
Мне так жаль, Бен. Мне так чертовски жаль.
Тело сотрясается, в ушах так громко звенит, словно гребаное эхо повторяет крик. Мне требуется мгновение, чтобы услышать смех.
Я поднимаю взгляд, и на этот раз ухмылка Сина глубже, чем адские ямы. Разница между ним и Найтом, незаметная для других, но очевидна в моих глазах. Я не могу притворяться, что видеть лицо Найта, смотрящего на меня в ответ, нелегко. Меня тошнит. Я хочу кричать.
Я, блядь, хочу умереть. Я чувствую, как внутренности того, что от меня осталось, увядают, словно упрямые цветы, не желающие оставаться живыми.
‒ Ты не можешь так просто впускать меня в свою голову, ‒ он смотрит на экран своего телефона. ‒ Видишь, что происходит, когда ты это делаешь?
Иллюзия.
Не было ни боли, ни яда. Он трахал мое сознание, и я позволила ему, и вот результат. Короля, вероятно, здесь даже не было.
Кровь капает по локтю, растекаясь по бедрам.
‒ Пошел ты.
Я не чувствую отдаленной пульсирующей боли в том месте, где осколки урны порезали меня. Боль от этого ничтожна, по сравнению с душевной болью от потери Бена.
‒ Ты была так близка к тому, чтобы сделать именно это, не так ли? ‒ его голубые глаза вспыхивают, сияя, как тень гребаного психа. ‒ Если бы не твоя пара.
Я стискиваю зубы, пока физическая боль не дает о себе знать.
‒ Черт. Ты…
У него вырывается мрачный смешок, и он долго смотрит на меня.
‒ Только что я едва затронул край твоего сознания, Малышка Эл и… ‒ он щелкает пальцами, ‒ сезам, откройся. Ты уверена, что ты одна из нас? Возможно, неполноценная Одаренная, судьба пытается извиниться за то, что позволила отродью печально известного Слэшера жить? Потому что я должен сказать, ты ‒ дочь Ашероса Лакруа, и это было так же просто, как манипулировать человеком.
Встреченный молчанием, он продолжает.
‒ Я знаю, что тебя долго не было, Виллайна, но…
‒ Не называй меня так.
Его глаза сужаются, и он делает шаг вперед, его тело наполовину проходит сквозь красный барьер, наполовину остается снаружи.
‒ Но ты Виллайна Лакруа. Этот факт невозможно отрицать.
‒ Я ничего не отрицаю, но Виллайна умерла, давным-давно.
Я выдерживаю его пристальный взгляд, несмотря на то, что в голове творится дерьмовое дерьмо. Как массовая авария на шоссе, это чистый гребаный хаос.
‒ Просто спроси свою мать.
Выражение лица Сина становится отсутствующим, и я знаю, что задела за живое.
‒ Будь осторожна, ледяная принцесса, и приготовься. Ты только что вошла во врата гребаного ада, ‒ Синнер пронзает меня насмешливым взглядом, и его значение невозможно истолковать превратно, хотя в словах не было необходимости. ‒ Просто подожди, пока не увидишь, что внутри.
Синнер уходит, гнев волнами накатывает на него, а я еще плотнее опускаюсь на пол.
Может быть, меня и не было очень долго, но даже я знаю, что в том, что произойдет дальше, нет ничего хорошего. Тем не менее, я не могу заставить себя заботиться о завтрашнем дне, потому что мне нужно сосредоточиться на единственной мысли, которая удерживает меня в себе сегодня.
Эти разглашенные секреты и последствия их сохранения были абсолютным дерьмом для меня, да, но и для Темной Королевской семьи Рата это не пикник.
Это маленькая победа, если это вообще можно так назвать, но это все, что у меня есть.
Так что я возьму это, крепко прижму к себе и буду надеяться, что завтра я найду другую причину жить… или самый быстрый способ умереть.
Что бы ни случилось в прошлом.
Два
Найт
Ненависть течет в моей крови горячее, чем любая другая эмоция. Было неизбежно, что там, где дело касалось нас с ней, это никогда не давалось легко. Ничто из того, что предназначалось мне, никогда не давалось легко. Мне пришлось бы вырвать ее из дома и выжать из нее жизнь. Заставить ее умолять. Пресмыкаться. Тосковать по мне. Она не отличается, блядь, от других, так что не знаю, почему меня удивляет, что она такая, какая есть.
‒ Ты собираешься заканчивать с этим или как? ‒ спрашивает Сильвер, сидя напротив меня, широко расставив ноги и его стакан наполовину пуст от того яда, который он пьет сегодня вечером.
Я нуждался в этом. Больше, чем когда-либо.
Поднося край стакана к губам, я позволяю жидкости обжечь горло. Это была она. Чертовски долго, это была она. Я должен быть зол. Черт возьми, я зол… но чем больше проходит времени, тем сильнее притупляющаяся боль превращается в огненный шар, и боль, которую я чувствую в груди, не имеет ничего общего с предательством, когда я узнал, что она убила мою тройняшку. Ничего. Дело в том, что ее здесь нет, со мной, у меня на коленях и на моем члене.
Что это за чушь?
‒ Найт! ‒ Сильвер похлопывает меня по ноге, как раз в тот момент, когда я допиваю свой напиток.
Стол между нами усыпан темной пудрой, и каждый раз, когда на заднем плане вспыхивает стробоскоп, он падает на маленькие блестящие частички волшебной пыльцы. Чем темнее пыльца, тем сильнее магия, а это дерьмо черное, как смоль.
Я шиплю на своего лучшего друга, оскалив зубы.
‒ Что?
‒ Черт возьми… ‒ он откидывается на спинку дивана, и я наблюдаю, как он оборачивается через плечо и хватает одну из официанток-драконов за талию, усаживая ее к себе на колени.
  
Когда он убирает ее длинные голубые волосы с плеч, ее глаза превращаются в щелочки, и останавливаются на мне. Сильвер ухмыляется, шепча ей что-то на ухо, и она спешит прочь, прихватив несколько пустых бокалов по пути обратно к бару.
Неудивительно, что Подземелье после ремонта стало выглядеть намного лучше, чем было до взрыва. Багровые отблески горят на каменных трещинах пола, стекая с лавового водопада, который перекатывается через стену за баром.