Мрачная фуга
«А если б он работал в шахте? – как-то спросила она себя. – Смогла бы я полюбить парня, перемазанного угольной пылью?»
И поскольку с собой могла быть абсолютно честна, не нашла ответа. Потому что не могла представить Илью другим. Ей не хотелось бы ничего в нем изменить, она принимала каждую заусеницу на его ногтях… Поначалу Кате даже не верилось, что она способна влюбиться мгновенно, буквально с первого взгляда. Илья просто шел ей навстречу вдоль Чистых прудов, высокий, заметный издали: смеющиеся голубые глаза, ироничная линия рта, слегка – будто с вызовом – вздернутый нос, откинутые назад короткие и очень светлые волосы, длинное пальто нараспашку. Ему вслед украдкой оборачивались даже мужчины: «Парень шагнул из другого мира?»
Пианиста Катя в нем не угадала, подумала, что человек шагнул прямиком из шоу-бизнеса или с экрана… Хотя показалось странным, что не узнала, не вспомнила имени, ведь медийные лица ей были известны. Слишком крепкий для классического музыканта, которые представлялись ей рафинированными, утонченными. Впрочем, если вспомнить Мацуева…
– А я заметил рыжую белку с круглыми черными глазами, – потом признавался Илья, как всегда, не совсем всерьез, потому и страшно было поверить ему. – И мне захотелось проверить – по зубам ли тебе такой орешек, как я… Ты меня раскусила. Но и сама оказалась зайкой, которую хочется спрятать за пазуху.
– А белку не хочется?
– Она улизнет.
– Я тоже могу улизнуть!
– От меня? Думаешь, я тебе позволю?
Год прошел с той осени, а Катя по-прежнему обмирала, увидев его, хотя они уже стали предельно близки. Собственное отношение к Илье казалось ей неправильным – не должно ведь перехватывать дыхание от взгляда на лицо человека, с которым ты спишь уже много месяцев… Неужели она никогда не привыкнет к его лицу, к его плечам? Не должно быть так…
Потому-то она так тщательно скрывала свою нездоровую привязанность и ни разу словами не ответила на его признание в любви, хотя сам Илья говорил об этом не раз.
Вот только сегодня попалась… Мучительную нежность к нему Катя прикрывала развязной грубостью, совсем не женской, пацанской, и ее саму порой подташнивало от этого. Но иначе было не сохранить дистанцию, на которой ей еще удавалось дышать… «Он же потеряет ко мне интерес, как только поймет, что я вся принадлежу ему – от макушки до пяток!»
Этот ужас преследовал Катю уже целый год, не давая спать, выматывая. Несколько раз за ночь она вскакивала, садилась в постели, тяжело дыша, прислушиваясь к тому, как сердце норовит взорваться. Потом долго засыпала, вся подергивалась от беспокойных снов и наутро с трудом могла разлепить глаза. И если кто из них двоих и был всерьез болен, то уж, конечно, не Илья.
Потому что здоровому человеку не может прийти в голову чудовищное: «Да лучше б он и вправду умер! И я освободилась бы…»
* * *Сад еще только приходил в себя после дождя, березы по-девичьи нервно подрагивали, роняя капли, клены энергично стряхивали воду с покрасневших лиственных пятерней, и только туи и сосны сохраняли в хвоинках крошечные блестящие шарики. Прохор Михайлович неспешно переходил от одного дерева к другому, посмеиваясь про себя, что со стороны наверняка выглядит садоводом, конечно же, опытным – в его-то возрасте! На самом деле он не знал об уходе за растениями ровным счетом ничего. Садом занималась его жена, все было посажено и выращено ее руками много лет назад. Маленький Эдем, созданный женщиной…
Потому Прохор Михайлович и захоронил урну с ее прахом под особо любимой Наташей печальной елью с голубыми ветвями, точно впитавшими неброскую синеву их подмосковного неба. За неделю до этого он вышел на пенсию и после смерти жены чуть не задохнулся от избытка свободы, которая была совершенно ему не нужна. Он слонялся по гулкому дому, включал все приборы, которые могли издавать звуки, телевизор вообще работал до ночи, но все равно глох от тишины. Ему не удавалось сосредоточиться даже на книге, хотя, сколько себя помнил, всегда читал запоем… А новости вообще перестали его интересовать.
По телефону Русаков разговаривал только с сыном, тот звонил раз в неделю, по субботам, но не приезжал, потому что жена уговорила Андрея перебраться в Сочи.
– Мне тоже всегда хотелось жить у моря…
Прохор Михайлович не знал этого о собственном ребенке и теперь понимал, что не знает вообще ничего. Ведь любовь к морю или ее отсутствие многое говорят о человеке. Он сам познакомился с несколькими морями, но главным для него оставалось Балтийское, на берегу которого прошло его детство. Иногда Русаков думал, что жизнь именно поэтому и обошлась с ним так сурово, а если б он вырос где-нибудь в… Сочи? Все сложилось бы куда радостнее.
– Сдай мансарду каким-нибудь студентам, – посоветовал ему сын в очередную субботу. – Веселее будет! Только не загульным.
– А студенты бывают другими?
Андрей посопел в трубку:
– Разве я гулял?
– Ты нет, – признал Прохор Михайлович. И добавил, желая сделать сыну приятно: – Таких, как ты, больше нет.
– Да ладно тебе, я был самым обычным. И остаюсь. Вот таких, как мама, больше нет.
Даже на расстоянии сотен километров они расслышали, как застонали в унисон их сердца. Наружу этих звуков боли ни тот, ни другой не выпускали, держали в себе. Потому Андрей и беспокоился за отца – это ведь не на пользу организму…
«Пустить чужих пацанов в наш дом? Да как он додумался?!» – убрав телефон, Русаков поразился черствости сына.
А уже через день поместил объявление в королёвском чате, внезапно обнаружив черную пустоту между приемами душа перед сном. Вроде только что помылся, и уже снова пора? Чем заполнялись часы между очередным входом в кабинку ванной комнаты, вспомнить не удавалось. Время сглатывало целые дни, не заполненные ничем… Такое напугало бы кого угодно.
То, что произошло потом, сначала поразило его, потом насторожило, а теперь начало радовать. Постояльцев набиралось семеро – счастливое число! Или целая банда… Прохор Михайлович не поленился, попросил знакомого из Следственного комитета каждого из будущих жильцов пробить по базе, вдруг уже попадались на чем-то? Тот не отказал, когда-то они не раз выпивали после работы, пенсия развела… Перед законом каждый из студентов оказался чист, но это еще не давало повод расслабиться, может, просто выходили сухими из воды?
Первой ему позвонила круглолицая и слегка заносчивая Лиза, представившаяся художницей, затрещала в трубку, что, мол, как раз собирается в Королёв на пленэр и было бы здорово встретиться. Прохор Михайлович нашел ее рисующей дубы возле Аллеи Славы – листва одного из них была обычного для осени желтого цвета, другого – темно-бордового.
– А у вас тут красиво! – воскликнула она так восторженно, что Русаков, коренной житель Подлипок, сразу проникся к девушке симпатией. Он и сам считал родные места лучшими в мире. Никакой Ибицы не надо!
А вот сопровождавший ее во время второго визита лысый тип вызвал у Прохора Михайловича подозрения… Морда у парня была откровенно уголовная, Русакову даже показалось, что он его где-то видел. Не в одном ли из дел, поступавших в архив СК? Тогда-то ему и пришло в голову проверить потенциальных квартирантов… Но даже этот нахальный Вуди (кличка как у дятла!), как ни странно, оказался чист.
На следующий день эта парочка стала уговаривать его пустить еще одного парня – будущего доктора. На это Прохор Михайлович согласился охотно, свой врач всегда может пригодиться. Но будущий медик Ваня потянул за собой некую будущую журналистку Катю, подругу детства, – рыжую забавную девчонку, которая понравилась хозяину дома с первого взгляда. И потому Русаков согласился, когда она стала упрашивать его приютить и ее парня, настоящего пианиста. А Илья Стариков явился в компании совершенно не похожего на него кузена, студента-историка, у которого тоже, конечно же, имелась девушка…
Полина показалась Прохору Михайловичу какой-то замороженной, он даже не поверил, что она будущая актриса. Не было в ней ни отсвета огня, это в Кате он так и бушевал, потому красавец-пианист и тянулся к этой девчонке, не такой уж и красивой, если разобраться.