Птичка польку танцевала

Двое мужчин, которые не спеша шли по улице, тоже покосились на витрину. Хотя их мало волновало, как они сейчас выглядят.
Один, полный, изнывал от августовской жары. Он держал в руке свернутую трубочкой газету и, разговаривая, то размахивал ею, ударяя по своей ладони, то разворачивал и читал вслух. Что-то в газете огорчало его.
– Задрессировали… И цирк, и оперетта, и чтобы не как заграницей! Ты им и мещанский жанр сломай, и место расчисти для образцового советского зрелища. Да я уже все, что можно, сломал и расчистил!
Его спутник согласно покивал, проблема была их общей. На ногах у этого мужчины светлели сандалии с перепонкой, похожие на детские.
– Мои девочки вместо бурлеска теперь показывают «снятие паранджи», «военный» и «канцелярский» танцы, – обиженно проговорил он. – Этим сказано, что они настоящие физкультурницы – не объекты эксплуатации. Ну куда еще дальше?
Мужчины немного замедлили шаг перед витриной галантерейного магазинчика: там в окружении дамских комбинаций висел портрет Энгельса.
– Ладно, черт с ним, с этим Блинкиным, – махнул рукой полный, немного успокаиваясь. – Он больше ничего не умеет, как критиковать… А мы все равно движемся вперед. Пусть и наощупь. Ты только вспомни, что в двадцатых было…
– А что было в двадцатых? – с усмешкой откликнулся его товарищ. – Балаган был с иностранцами… Эльрой, человек без рук. Гладиатор Цаппа. Капитан Гулинг и его морской лев…
– Не просто морской лев, – полный поднял вверх палец, – а в меру дрессированный! Еще был этот, как его, ну, который курицу усыплял… Тарама? Ратама? И три иностранных девицы с апельсинами и плюшевыми игрушками. Чистый цирк и гросс халтура!
Оказавшаяся на их пути продуктовая лавка была полна товарами по нормальным ценам, и перед ней не стояла очередь. Все объясняла вывеска – «Закрытый заводской распределитель номер 432». Для приятелей ничего удивительного в этом не было. При их театре тоже такой имелся и рангом повыше. Полный, который так и не привык к новым советским словам, называл эти закрытые распределители «тайными подкрепителями».
Оба ненадолго остановились перед витриной, чтобы рассмотреть торт с марципановым лозунгом «Дорогу мировому Октябрю» и портреты коммунистических вождей, выложенные из разноцветного мармелада. У Маркса на глазу сидела муха.
– Хотя насчет цирка было понятно, – снова заговорил полный. – Ведь мы и подчинялись тогда управлению цирков.
– Зато сейчас такой прорыв! – оживился его приятель. – Я имею в виду, в эстрадном плане. Так что не будем слишком строги к себе. Оставим это занятие нашим критикам.
– Критикам? Чтобы этот Блинкин опять написал? – Полный развернул повлажневшую газету. – Односторонняя развлекательность и потакание обывательским вкусам!
– Как же это все надоело, – вздохнул его собеседник. – Не лучше ли просто наплевать на них.
– А вот еще… Вот оно, вот! – Полный ткнул в огорчившую его строчку. – Некритичное заимствование зарубежного опыта!
Так невесело беседуя, мужчины дошли до Калужской площади. Они перебежали рельсы перед длинной «Букашкой» с тремя вагонами и тут же едва не угодили под колеса автобуса. Автобус взвизгнул своими английскими тормозами, трамвай возмущенно зазвенел. К этим звукам добавилась пронзительная трель: стоявший в центре площади регулировщик в шлеме со звездой засвистел в спины нарушителям. Они энергичнее поспешили на другую сторону и затерялись там среди пешеходов.
– Что творится! Еще лет пять назад везде можно было ходить не торопясь, – пожаловался полный.
Возле стадиона завода имени товарища Сталина приятели снова перешли дорогу. На этот раз обошлось без происшествий – по улице двигались только несколько гужевых повозок. Мужчины оказались у входа в парк Горького. Главное здание входной группы было увешано плакатами, но это не мешало ему быть похожим на обыкновенный ангар.
– «Организуем веселый отдых пионера и школьника», – по привычке озвучивать каждое печатное слово прочитал полный. Поблизости как раз гомонили, выстраиваясь в колонну, пионеры.
  
– «Выставка на шаландах „Ужасы войны“… Карнавал политмасок, перекличка фанфар, затейничество. И хорошее массовое пение». Хотя это не сегодня… Ну что, посетим комбинат культуры?
Он направился к круглому киоску, там продавали входные билеты. Порывшись в кармане, полный достал мелочь, рассмотрел ее на ладони и крикнул:
– Костя, у тебя гривенник найдется?
Купив билеты, они вошли в парк.
– Водички попить… Мозг плавится, – простонал полный, вытирая платком крупные капли на своей лысой макушке. У него был диабет.
Он с тоской посмотрел на высокую башню спирального спуска.
– И охота кому-то в такую жару на коврике вниз ползти.
В парке были выставлены портреты из живых цветов: Ленина, Сталина и Кагановича. Судя по тому, что вожди выглядели свежее многих отдыхающих, их изображения не только постоянно орошали водой, но и подновляли растениями из ближайшей минималистической клумбы. Там ждали своего часа цветы и листочки для глаз, волос, одежды, а также темная мята для фона, и росла грядка иссиня-черного сорняка для усов Кагановича.
– М-да, именно в этом направлении, – многозначительно изрек полный после разглядывания портретов и клумбы, хотя было непонятно, что именно он имел в виду.
Неподалеку раздались бодрые визги – это начался очередной сеанс на параболоиде чудес. Попадая в ловушку его движения, люди оказывались то на стенах, то даже на потолке параболоида. В этой куче-мале мелькали руки, ноги и сумочки, задирались подолы, являя взгляду то какие-то невероятные кружева, то совершенно простецкие изделия «Мосбелья». Некоторые посетители выползали на четвереньках. На дорожке возле параболоида валялся потерянный кем-то белый парусиновый тапок. И тут же, глазея на летающих граждан (больше все-таки на гражданок), отпускала шуточки толпа зевак и дожидалась своей очереди новая партия желающих испытать удачу.
Приятели поулыбались на это веселье, но газетная статья по-прежнему не давала им покоя. Разговор пошел по новому кругу.
– Вот ты говоришь не обращать внимания. Так сожрут нас сразу… – вздохнул полный.
– Блинкин первый и сожрет! – закивал приятель, хотя именно он недавно предлагал наплевать на все. – Щелкоперы! В газетах писать легко. Попробовали бы они сами что-нибудь создать.
– А знаешь что… А пошел-ка он, этот Блинкин! – решительно махнул рукой полный. Он направился к урне, швырнул туда газету и сразу успокоился. – Костя, давай просто отдохнем, без этих разговоров.
Они прогулялись по аллее с бюстами рабочих-передовиков. Там тоже было полно народа. Загорелые, в дешевых белых брюках и платьях люди счастливо смеялись. Все были одинаково бедны, но в этом парке они чувствовали себя на экскурсии в прекрасном будущем.
Приятели вышли к реке. Шумная жизнь продолжалась и у воды. Там были огорожены бассейны, возле них стояли шезлонги, в которых лежали расслабленные полуобнаженные тела. На реке замер пароходик – ему мешали пройти купальщики и лодки.
Капитан пароходика, срывая голос, уже который раз кричал:
– Товарищи, немедленно освободите путь!
Никто не подчинялся. Наоборот, один нахал даже направился к носу парохода. У него на ногах были две маленькие лодочки, он отталкивался ото дна длинными палками.
– Шагает, как водомерка! – заметил полный.
Мужчины нашли киоск «Мосминвод», взяли по стакану газировки, выпили ее залпом. Потом купили в стоявшей поблизости кондитерской на колесах по два пирожка с яблочным повидлом, вернулись к «Минводам», взяли еще газировки и отошли в тенек.
Теперь они пили не спеша, их глаза над стаканами с пузырящейся влагой стали спокойно-сосредоточенными. Настроение поменялось к лучшему. Пирожки оказались вкусными, и жара начала спадать – солнечный диск над парком культуры опускался все ниже. Наступал вечер.
Полный икнул от газировки и вдруг ни с того ни с сего сказал:
– Марлен Дитрих.
– И что?
– Ей многие подражают, но как-то нелепо получается. И всякие Блинкины говорят, что такая героиня нам не нужна. А ты попомни мои слова – появится у нас своя советская Марлен, вся страна по ней с ума сойдет.