Деникин. Единая и неделимая
Радостный главком пил за «кровный союз» России и Польши, намекал на то, что сильно на запад, на Киев вместо Москвы его армия отклонилась исключительно для соединения фронта с Пилсудским, и вот сейчас пришла пора общими усилиями взяться за «красную чуму». По крайней мере, Деникин надеялся, что хотя бы КАКАЯ-ТО активность польской армии на Западном фронте, хотя бы «демонстрация» не позволит красным удержать там серьезные силы и не перебросить их против Добрармии.
Однако бывший начальник Кавказской кавалерийской дивизии Карнцикций был невозмутим — поляки готовы выступить против большевиков только в обмен на твердые гарантии в отношении передачи им Литвы, Белоруссии и Волыни. Изрядно отпивший цимлянского начальник штаба польской миссии генерал Вацлав Пшездецкий, подкручивая усики, чисто с польским гонором вещал:
«Большевиков мы не боимся. У нас теперь огромная армия. На фронте дерутся большие силы, и, кроме того, мы имеем еще большие силы в виде резервов. Общая цифра значительно превышает 500 тысяч человек, и к весне мы ее более чем удвоим. Армия молодая, контингент, не тронутый большевизмом, патриотичен и находится в наших руках. Снабжение, вооружение и финансы — блестящи. Мы можем почти с уверенностью сказать, что более сильной армии уже ни у кого нет… Таким образом, нам незачем сговариваться из-за боязни большевиков. Для того чтобы не было большевизма, мы должны двигаться вперед и можем это делать вполне самостоятельно. Мы назад никуда уже не пойдем. Мы дошли до границы, где находились поляки, теперь подходим к пределам русской земли. И мы можем вам помочь, но мы желаем теперь заранее знать, что нам заплатят за нашу кровь, которую нам придется пролить за вас. Если у вас нет теперь органа, желающего с нами говорить по тем вопросам, которые нас так волнуют, под тем предлогом, что они не авторитетны для решения вопроса о территории, то нам здесь нечего делать. Итак, я не протестую официально против союза и содружества в войне, но я хочу знать, на каких условиях это будет. Ведь вы же, начиная войну с Францией и Англией, до ее начала сговорились же о взаимных уступках и гарантиях… Так и мы просим это еще раз сделать. Об этом я прошу Вас вновь довести до сведения — кого вы находите нужным. И мы готовы начать разговоры хоть сейчас с теми лицами, которых выберет ваше правительство».
Разочарованный в земляках Деникин раздраженно бросил: «Сожалею, что русское гостеприимство так превратно понято. Явно не политик и уж тем более не дипломат, Деникин так и не понял, что поляки НЕ СОБИРАЮТСЯ помогать Белой России. Более того, она им менее выгодна, чем красная, ибо только Ленин и Ко в тот момент, надеясь на «мировую революцию», могли сквозь пальцы смотреть на любые самостийности и нэзалэжности. До них еще дойдет черед «красного колеса». А пока готовы были перетерпеть и Пилсудского. Но Деникин с его «единой и неделимой» не только «от можа до можа», но и вопрос о Литве, Белоруссии и Волыни даже не рассматривал. В эйфории летнее-осенних побед Деникин даже заявлял по поводу переговоров с поляками и грузинами: «С этими господами я решил прекратить всякие переговоры, определенно заявив им, что ни клочка русской земли они не получат».
Во время встречи в Варшаве Пилсудский говорил Маннергейму: «Что я могу сделать, если русские белые руководители не понимают: та Россия, которая возрождается на наших глазах, не будет той же в точности Россией, что была раньше. Польша, как и Финляндия, больше не могут быть частью этого государства! В сентябре я послал к генералу Деникину военную делегацию во главе с генералом Кар-ником (имелась в виду миссия генерала Карницкого. — Прим. автора), дабы заявить, что мы готовы пожертвовать польской кровью для его движения. Но когда Карник поднял вопрос о независимости Польши, Деникин начал говорить о неделимости России, частью которой Польша якобы осталась до сих пор. Пока будет господствовать такая точка зрения, я считаю безнадежным делом вступать в переговоры с высшими лицами России».
Англичане уже открыто демонстрировали свою индифферентность. Ллойд Джоржд заявлял: «Я не могу решиться предложить Англии взвалить на свои плечи такую страшную тяжесть, какой является водворение порядка в стране, раскинувшейся в двух частях света, в стране, где проникавшие внутрь ее чужеземные армии всегда испытывали страшные неудачи… Я не жалею об оказанной нами помощи России, но мы не можем тратить огромные средства на участие в бесконечной гражданской войне… Большевизм не может быть побежден оружием, и нам нужно прибегнуть к другим способам, чтобы восстановить мир и изменить систему управления в несчастной России…»
Впрочем, среди англичан были впосле искренне подцеживающие белых Люди, вроде глав военных миссий генералов Бриггса и Хольмана. Последний даже лично участвовал в боях в качестве авиатора.
«Две морали, две политики, две «руки» — дающая и отъемлющая, — сетовал Деникин. — И двойной след, оставленный в памяти русских людей: горечь при мысли о пропавших, неповторимых возможностях и благодарность сердечная тем, кто искренне нам помогал».
В таких условиях ожидать успеха от похода на Москву было утопией. Как утопией были и единичные инициативы того же Шкуро и Кутепова, предлагавших в разное время «бросить все» и своими корпусами идти прямо на Москву, до которой, казалось, рукой подать. Лавры возможного «спасителя Отечества» не давали спать никому.
Вероятно, крушение надежд и невозможность дальнейшего наступления должны были понимать в Ставке. Почти одновременно со взятием Деникиным Орла и достижения наивысшей точки наступления в октябре захлебнулся натиск на Петроград Северо-Западной армии генерала Юденича. На Севере из Архангельска и Мурманска был эвакуирован английский воинский контингент, который худо-бедно помогал генералу Миллеру на бескрайних территориях в Коми сражаться с большевиками. Без британцев, которые тут же свернули поставки вооружений, Северная армия Миллера была обречена. У Колчака в Сибири дезертирство приняло массовый характер. Солдаты толпами валили в тайгу, присоединяясь к партизанам, объединялись в огромные армии и контролировали независимые от всех территории, сопоставимые со средней европейской страной. Деникин оставался один на всем Белом фронте. В Ставке не могли этого не понимать, но вряд ли хотели смириться с неизбежным крахом, ибо еще не отзвенел в ушах малиновый перезвон московских колоколен.
БЕЛАЯ АРМИЯ, ЧЕРНЫЙ БАРОН
Выделение значительных сил на подавление восстаний в тылу и погоню за Махно серьезно ослабило напор ударного тарана Деникина — Добровольческой армии. Но иначе было нельзя, ибо, бросив петлюровский фронт, Махно посадил свое воинство на собственное изобретение — тачанки с пулеметами и стремительным рывком в 600 верст за 11 дней от Умани вновь объявился в родном Гуляй-Поле. Как раз в тылу Добрармии. В Бердянске он рванул артиллерийские склады, оставив без боеприпасов наступавшего Кутепова. В Мелитополе, Мариуполе, Токмаке жег пакгаузы с белогвардейским имуществом (тем, которое нельзя было растащить), вырезал мелкие гарнизоны белых и с таким трудом сформированную местную власть.
Деникину вновь пришлось бросать на Махно корпус Слащева (приданный Шиллингу), усиленный Терской и Чеченской дивизиями, конной бригадой, тремя пехотными полками и тремя запасными батальонами. Дело нешуточное — у батьки в тачанках периодически сидели от 15 до 100 тысяч повстанцев (кто там точно их считал). Плюс поддержка населения по всему огромному краю — крестьян защищал, мародерство пресекал, еврейских погромов не допускал. В Пятихатках (под Харьковом) махновцы ворвались на железнодорожный вокзал и из пулеметов через окна посекли всех, кто находился внутри. Без разбора — офицеры, раненые, сестры милосердия, чиновники, обыватели, просто пассажиры.
Месяц Слащев гонялся за Махно, пока не прижал его к Днепру и жестоко посек конницей. Батька ускользнул, но и с ослабленными силами сумел взять Екатеринослав. Сам отчаянный партизан с «волчьим» опытом отряда Шкуро генерал Слащев не отцепился, тоже пересел на тачанки, настиг Махно в Екатеринославе и пошел в штыки. Разбитый наголову Махно ушел, но вскоре вновь всплыл в родных местах.