Деникин. Единая и неделимая

Что оставалось самому атаману? Его армия разваливалась, недовольство в среде казачества росло, оппозиция (Харламов, Парамонов, Сидорин, Семилетов, Богаевский) покоя ему не давала, екатеринодарские газеты взахлеб облаивали Краснова чуть ли не ежедневно за его германофильство и сепаратизм, союзники в лице немцев и гетмана испарились, Антанта не доверяла. В августе он сумел, показательно проломив стол перначом, его сохранить, но тогда рядом были германцы, которые поддержали. А сейчас?
Интересное замечание делает главком ВСЮР по поводу восклицания присутствовавшего на совещании генерала Щербачева, обращенного к атаману: «Отчего же вы мне предлагали пост главнокомандующего?» Надо полагать, во главе объединенной Белой Армии Краснов, как бы он того ни хотел, но себя уже не видел. Деникина не хотел ни при каких обстоятельствах. Но… Необходимо было принимать тяжелое решение — Краснов нехотя вынужден был подчиниться. Раздосадованный этим и понимавший конец своей карьеры генерал Денисов тут же прошипел рядом: «Вы подписываете себе и Войску смертный приговор».
26 декабря 1918 года вышел приказ по ВСЮР Деникина:
«По соглашению с атаманами Всевеликого Войска Донского и Кубанского сего числа я вступил в командование всеми сухопутными и морскими силами, действующими на Юге России».
Однако Краснов тут же опубликовал «пояснение» к приказу «во избежание кривотолков»:
«Объявляя этот приказ донским армиям, подтверждаю, что по соглашению моему с главнокомандующим Вооруженными Силами на Юге России, генерал-лейтенантом Деникиным, конституция Войска Донского, Большим войсковым Кругом 15 сентября с. г. утвержденная, нарушена не будет. Достояние донских казаков, их земли и недра земельные, условия быта и службы донских армий затронуты не будут. Единое командование есть своевременная и необходимая ныне мера для достижения полной и быстрой победы в борьбе с большевиками».
Атаман все еще надеялся сохранить хорошую мину в момент подписания «смертного приговора» Войску. А ведь развал был не в передаче командования, в нем как раз просматривалось спасение Донской армии. Ибо 28-й Верхне-Донской, Мигулинский и Казанский полки, державшие фронт от Богучар в Воронежской губернии до Калача, на Рождество бросили позиции и разошлись — кто в Вешенскую, кто по домам. Как раз в тот самый момент, когда в Торговой Краснов торговался с Деникиным за единое командование.
Возглавил «возвращенцев» урядник 28-го полка Яков Фомин (командир полка Сергиенко и офицеры попросту бежали). Того самого полка, большая часть которого незадолго до этого побывала в плену у 23-й стрелковой дивизии красных, которой командовал популярный на Дону войсковой старшина Филипп Миронов. Умный начдив-23 еще летом 1918 года предупреждал: «Я говорил, чтобы собственными силами задушить контрреволюцию на Дону и не допустить к борьбе с нею красноармейцев из России, я говорил, что придут люди, которым чужды исторические и бытовые условия Дона, люди, которые будут рассматривать казака как контрреволюционный элемент; настанут дни ужасов и насилий, и пенять придется на себя».
Понимая, в отличие от Краснова, что казаков от поголовного истребления могут спасти не немцы, а сами казаки, Миронов воевал мудро и щадяще — пленных не пускал в расход, а уговаривал; станицы не обстреливал из артиллерии, а пропагандировал; заблудших из противоположного лагеря не гробил почем зря, а отпускал по домам без позора — «конно и оружно». Поэтому донцы предпочитали сдаваться «своему» под обещание не преследовать самих и не подвергать репрессиям семьи, что без всякого стеснения делали служившие у красных «интербригады» латышей, венгров, китайцев и пр. Ему верили и… открыли фронт.
Денисов из Новочеркасска вызвал Фомина к прямому проводу в Вешках, приказал сдать полк командующему Северным фронтом Генерального штаба генерал-майору Матвею Иванову и сложить оружие. В ответ урядник закатил Денисову такую затейливую матерную отповедь, что даже телеграфист удивился ее речевым оборотам. Стало ясно, что в казачьей среде произошел открытый раскол. Фомин объявил себя окружным военным комиссаром, по своей инициативе заключил перемирие с красными и фактически открыл им фронт. Увы, не самому Миронову, а красным латышам 15-й Инзенской пехотной дивизии унтер-офицера Яна Лациса (был командиром отряда латышских стрелков, охранявших Кремль), тем, которым вскоре довелось пустить на Дон кровавое колесо расказачивания.
 
Крупнейшие северодонские станицы Вешенская и Казанская пустили к себе красных, что поставило под угрозу удара с фланга донцов на Хопре. Хоперцы не стали искушать судьбу и стали откатываться под давлением Миронова, собравшего мощный кулак из приданных ему 16-й (после гибели начдива Василия Киквидзе) и 15-й дивизий Лациса. Под угрозу была поставлена судьба Новочеркасска.
Краснов попытался было «решить вопрос» личным участием, поехал на Северный фронт и послал на Вешки карательный отряд. Каратели воевать со своими не стали, а атамана на митинге в Каргинской попросту послали по матушке. «Это было первый раз на Дону, что прервали речь атамана», — горестно отметил Краснов.
Генерал явно ошибался. «Прерывали» атаманов весь 1918 год. Покойные Каледин с Назаровым много чего могли бы рассказать по этому поводу. Авторитет обладателей пернача на Дону уже мало кого убеждал. Да и не только на Дону, но здесь раскол в казачьей среде на «красных», «кадетских» и «германских» был наиболее заметен.
Тем временем на исходе января 1919 года положение усугублялось. Краснов слал отчаянные телеграммы в Екатеринодар: «События идут скорее, нежели я ожидал. На Украине, в Харьковской и Екатеринославской губерниях разложение полное. Большевики послали туда пока четыре своих полка, около которых спешно формируют целую армию. По имеющимся у меня сведениям, они предполагают двинуть до тысяч войска при сильной артиллерии на Луганск, Дебальцево, Юзовку, чтобы выйти в Таганрогский округ, где они рассчитывают найти благодатную почву для поднятия всего населения округа против казаков…»
У страха глаза, как известно, велики, у красных на тот момент просто не было сил для сдвоенного удара из Украины и из Воронежа. Группа войск курского направления под командованием Иннокентия Кожевникова была скована действиями против петлюровцев и не могла вести активных действий в Донбассе,
8-я армия рекомендованного Троцким на должность командующего Южным фронтом Владимира Гиттиса (царский полковник) застряла в снегах и тифу под Лисками и Миллерово, где ей успешно противостояли 8-ю тысяч донцов командующего войсками Чертковского района генерал-майора Александра Фицхелаурова. 10-я армия Александра Егорова прочно засела в оборону под Царицыным, бодаясь в конных сшибках с конницей генерал-майора Константина Мамантова. Генерал только за октябрь положил в сшибах 40 % казаков и 80 % офицеров. Лишь 9-я армия бывшего прапорщика Павла Княгницкого успешно наступала узкой полосой из района Поворино — Елань — Балашов на разложенные донские полки. Периодически им в хвост впивался блистательный Гундоровский полк любимца Донской армии генерал-майора Адриана Гуселыцикова, сея панику и неуверенность в несомненном успехе.
По данным Краснова, общая численность наступавших красных составляла «123 500 красноармейцев при 468 орудиях. Войско же Донское, считая и железнодорожную стражу и гарнизоны городов и станиц, имело 76 500 человек под ружьем при 79 орудиях». Учитывая полный перевес донцов в кавалерии и маневренности, не столь уж катастрофическая разница.
Деникин только к концу января выбил красных из Грозного и Владикавказа. Очищение Северного Кавказа позволило главкому перебросить на поддержку Май-Маевского 1-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта Сильвестра Станкевича (своего однокашника по Киевскому пехотному юнкерскому училищу). Они подперли там полторы донские дивизии (8 тысяч штыков и сабель при 16 орудиях и двух бронепоездах) Генерального штаба генерал-майора Петра Коновалова (выпускник учительской семинарии).
Заткнув одну дыру, следовало затыкать следующую на Хопре. Однако тут сам главком угодил (или сделал вид, что угодил) в ту же ловушку, что и Краснов. Под рукой были только кубанцы (до 30 тысяч), которые безропотно воевали у себя и на Кавказе, но не понимали, почему они должны воевать за донцов, когда те сами отказываются выходить за пределы Области Войска Донского. Дошло до того, что Деникин сам обратился к Донскому Кругу с просьбой «выслать на Кавказ своих делегатов — уговаривать кубанских казаков, во что бы то ни стало желавших побывать в своих станицах, ехать на помощь старшему брату».