Я — твоё солнце
Я посмотрела время на телефоне.
Сообщение.
«Прости, не знаю, что на меня нашло. Точнее, слишком хорошо знаю — непреодолимое желание. Но у меня есть Адель, я не могу так поступать. Прости меня, Дебора, я конченый идиот. Прости».
Каждое прочитанное слово вонзалось кинжалом, опустошая моё тело до последней капли крови.
Воскресенье было отвратным. Во рту стоял вкус прокисшего молока, пол уходил из-под ног, как и мои мысли из головы. Выключив телефон, я лежала на кровати в темноте. Ноль мотивации.
Мамина голова показалась в дверях к двум часам дня.
— Всё хорошо?
— У меня похмелье.
— Вот как. А тарелка макарон тут не поможет?
— Кто знает.
Я потащилась на кухню. Пока мама молча изучала моё лицо, я вяло жевала. Она с пониманием отнеслась к моей кислой бледной роже.
Убрав со стола, мама отправилась на прогулку с Изидором, а я вернулась в свою комнату, где снова растянулась на кровати без движения.
Я дышала пустотой квартиры.
Попыталась почитать — никак.
Я походила на жирного, рыхлого слизняка, оставляющего блестящие в лунном свете следы.
Кто захочет встречаться со слизняком?
Уж точно не Виктор.
Он выбрал Адель.
Что логично. И очевидно.
Как я могла поверить в нас хотя бы на секунду?
— У тебя точно всё в порядке? — настаивала мама, вернувшись с прогулки.
— Завтра мне будет лучше, не беспокойся.
— Я могу что-нибудь для тебя сделать?
— Если у тебя есть лекарство от безответной любви, то да. А если нет — вряд ли.
— Мне очень жаль, солнце моё.
От пота волосы липли ко лбу.
Около пяти часов вечера кто-то позвонил в дверь.
А потом забарабанил.
— Это Джамаль! — предупредила мама.
— Скажи, что я ужасно выгляжу…
— Слишком поздно.
Джамаль легонько оттолкнул маму и вошёл в комнату.
Приподняв бровь, мама пристально посмотрела на меня, но я махнула рукой, мол, всё в порядке. Тогда она похлопала Джамаля по плечу и закрыла за ним дверь.
— Вот это дичь.
— Ага. Знакомься с моей истинной сущностью.
Заскрипела крутящаяся ручка ставней.
Я прищурилась — слишком много дневного света.
Джамаль настежь распахнул окно и присел рядом. Тут я поняла, что на мне стрёмная ночнушка с кроликами, а причёска больше к лицу наркоману, проходящему курс лечения в клинике.
— Только вот про ночнушку не шути, пожалуйста.
— Я и не собирался.
Кое-что в его голосе удивило меня — наверное, лёгкая, словно весенний листок, и нежная интонация.
Он всё знал.
— Мне позвонил Виктор.
Я пялилась на свои ступни. Точнее, представляла их, так как они были под одеялом.
— Что за бардак у него в голове, — продолжил Джамаль. — Сложнее, чем с девчонкой.
Наконец я подняла на него влажные глаза.
— Что?
Джамаль неловко улыбнулся:
— Мне очень хочется тебе кое-что сказать, Дебо, но боюсь, ты не очухаешься. Будешь бить меня до одури щёткой для волос или начнёшь распевать «Мельницы моего сердца»…
— Такого не случится.
Джамаль наклонился ко мне и зашептал, будто выбалтывал постыдную тайну:
— Я думаю, что Виктор и вправду в тебя влюбился.
— Словно брошенный камень в гладь живого ручья-а-а-а-а, расползаясь кругами, растревожив себя-а-а-а!
— Сто-о-о-о-оп!
Джамаль рассмеялся. Мне было не до смеха.
— Я ценю твою заботу, но не надо жалости.
Он ответил серьёзным тоном:
— Я говорю правду. Похоже, только он один этого не понимает. Ну и ты ещё, конечно. Отличная из вас парочка.
— Перестань, пожалуйста, — сердито отрезала я, отсекая возражения.
— Но…
— Джамаль, перестань! Хочешь, покажу тебе его сообщение?
Резким движением руки я сунула телефон ему поднос.
— У него есть Адель, он так не может.
— Но хочет.
— Да в задницу его хотелку!
Наши лица оказались в двух сантиметрах друг от друга — мы походили на двух готовых вот-вот броситься в драку котов.
Джамаль отпрянул, уселся, держа спину ровно, и вздохнул:
— Он сказал мне, что сделал большую глупость, но никак не мог устоять.
— Я в курсе, спасибо, если помнишь, я тоже там была.
— Но он не смог устоять, потому что ему очень хотелось, Дебо!
— И что? Если ему захочется мороженого, он стащит из магазина эскимо и свалит, не заплатив?
Джамаль скорчил рожу и поджал губы.
— Не вижу связи.
— А связь тут в том, что всё это слишком просто! Мне плевать на его «хочется». Плевать на его поцелуй. Я хочу быть с ним!
Прижав ладони к лицу, я бешено тёрла щёки и закатывала глаза.
Я же это не вслух сказала… Приди в себя!
Я улеглась на кровать и закрылась одеялом с головой.
— Так ты задохнёшься. Жара — двадцать семь градусов!
— Тем лучше, никто и не вспомнит.
— Ты на день рождения загадала отупеть или что?! — взбесился Джамаль. — Да, он винит себя, говорит, что потерян, — и это нормально! Он встречается с Адель уже целую вечность!
— А, ну да, пожалей его, а обо мне не беспокойся!
Одним глазом я выглянула из-под одеяла: Джамаль потёр лицо ладонями, словно умывался на сухую.
— Прости, Дебора. Прости…
Усталость и тоска всё-таки одержали верх над обидой, и я начала реветь, как потерявшийся медвежонок.
— Дебо…
Плотину прорвало. Она рассыпалась. Я пыталась законопатить пробоины, накидать мешков с песком, подавить грусть, не сдаваться, держаться, но было слишком поздно: я орала как потерпевшая, икая и заливаясь слезами:
— Я НЕ… НИЧЕГО НЕ… НИКОМУ НЕ ГОВОРЮ… ВСЁ… ПОД… КОНТРОЛЕМ! ВСЁ!! ВСЁ!! Я ХРАНЮ… СВОЙ… СЕКРЕТ… СЕКРЕТ… ДЕЛАЮ… В-ВИД… ЧТО… ВСЁ… ХО… ХОРОШО… И ВОТ… Я ВО… БОЛЬШЕ… НЕ МОГУ!! СТРА… СТРАДАЮ… ТУТ… ME… МЕСЯЦАМИ… В ТИ… ТИШИНЕ… А ВСЕМ… ПО… ПОФИГ… Я БО… БОЛЬШЕ… НЕ МОГУ… СО… СОВСЕМ НЕ МОГУ!!
Джамаль пытался унять истерику: обнимал меня, гладил по лицу, прижимал к себе. Но из меня лило сильнее, чем мартовские ливни, я кричала, стонала, выплёскивала копившиеся месяцами напряжение, неоправданные надежды, воображаемые воркования, разочарования и пренебрежение здравым смыслом.
— Тише… тише… Он же не злодей, он не играет с тобой, это всё, что я хотел сказать, Дебо. Прости, что не обратил на это должного внимания.
— Бу-у-у-у-у-у-а-а-а-а-а-а-а-а-а…
Изидор скрёбся под дверью так громко, что Джамаль открыл ему. Я воспользовалась моментом, чтобы найти носовой платок и высморкаться. Позорный пёс вошёл, качаясь в такт виляющему облезлому хвосту, бросил на меня взгляд, полный нежности, и медленно запрыгнул на кровать.
Так медленно, что я рассмотрела качающийся в воздухе живот и развевающиеся уши.
— А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!
Мама бросилась ко мне в комнату.
Я очутилась тридцатью сантиметрами ниже. Задница застряла между сломанными рейками, пока Изидор сидел на моей спине и вылизывал мне лицо — ощущение было, как от скраба с ароматом протухших тефтелей. Я не могла даже отпихнуть пса: сложившись пополам и застряв, я походила на кусок индейки в сэндвиче из матраса. Джамаль ржал и хлопал себя по бёдрам.
— ОН СЛОМАЛ МОЮ КРОВАТЬ! ЭТОТ ЖИРНЫЙ ТОЛСТЯК СЛОМАЛ МОЮ КРОВАТЬ! — орала я, так и не решив, плакать или смеяться. — ТЕОРЕМА НЕПРУХИ ТОЧНО МЕНЯ НЕВЗЛЮБИЛА!
Я сжимала кулаки, чтобы вопить ещё громче, но пошевелиться уже не могла.
— Теорема чего?!
Джамаль заржал ещё громче, пока мама поджимала губы, стараясь не последовать его примеру.
Она глубоко вдохнула и заговорила так серьезно, как только могла:
— Успокойся. Изидор всё правильно сделал. Давно пора поменять эту кровать.
— Я УМРУ СТАРОЙ ДЕВОЙ! У-У-У-У-У-У-А-А-А-А-А-А-А!
Решено: буду дальше реветь.
— Я могу тебя заснять?
Джамаль достал телефон.
— И этот человек называет себя моим другом!
Мама, у меня ужасные друзья! ДОСТАНЬ МЕНЯ ОТСЮДА!
Я сражалась с кроватью, но всё равно оставалась в плену у матраса. Джамаль щёлкал объективом:
— Улыбайся, Дебора, ну-ка подвинься немного! Ах, да, ты же не можешь…