Я — твоё солнце
Вчера я зашла в магазинчик Карри, не в силах справиться с острой необходимостью обсудить эту стерву Виктурниен. Книжный ломился от посетителей: человек семь или восемь. Карри подошла ко мне, чмокнула и предложила чай, но я ответила, что вернусь попозже. Я купила два блокнотика, потому что полностью исписала прошлый цитатами из «Отверженных», и, натянув капюшон до носа, удалилась в компании бродячей собаки.
Я заметила, что мама режет журналы, только когда папы нет дома. Но стоит ему появиться, как квартира очищается от признаков любой паранормальной деятельности.
Я открыла один из томов толкового словаря, словно это был сэндвич из тостового хлеба, который я проверяю на наличие салата внутри.
Томление. Действие или состояние по значению гл. томить.
Омофагия. Поедание сырого мяса.
Ледяной щит. Континентальный ледник (в полярных регионах); покровный ледник.
Сима. Оболочка Земли, сложенная горными породами, состоящими преимущественно из кремния и магния.
Ланист. Человек, занимающийся покупкой, тренировкой и наймом гладиаторов.
Фугу. Рыба семейства иглобрюхих (иглобрюхие семейство позвоночных рыб, для которых характерны сросшиеся челюсти… — дальше смотреть не буду).
Тоска: 2 (1652, Ларошфуко). Состояние упадка, смешанное со скукой, отвращением и унынием.
А вот на это определение я вряд ли наткнулась случайно.
Вторник, вторая неделя каникул, солнце наконец-то палит вовсю. Надев пальто, я задержалась в прихожей и посчитала: двадцать три записки. Теперь приходится слегка нагибаться, чтобы увидеть отражение своего лба, — верхняя часть зеркала бесповоротно отвоёвана листочками.
Я похлопала по пустой голове Изидора, который со слезами на глазах наблюдал за моим уходом: в них я прочитала обвинение, грусть и покинутость.
— Добро пожаловать в клуб, дружище.
Деревья до сих пор не растеряли вяло желтеющие листья. Может, от дождя мир вокруг сморщился? Сегодня синее небо казалось огромным.
Я прогулялась по округам, спустилась по знаменитым авеню, попускала слюни на макаруны с зелёным перцем у витрины бутика, куда японцы выстраиваются в километровую очередь, пересекла двор Лувра, поднялась вверх по Сене и купила потёртую книгу Хемингуэя у букиниста. Остановившись на мосту Искусств, я полюбовалась на нагруженную песком баржу и стала поджидать следующую.
Но в этом не было никакого смысла.
Раз уж решилась, иди до конца.
Галерея «Левиафан» находилась на Университетской улице.
Перейдя Сену, я повернула на улицу дю Бак, свернула направо и очутилась в другом мире, где женщины носят устойчивые к стирке кашемировые свитера, а на деньги, потраченные на их туфли, можно накормить ужином сорок бездомных.
Боюсь, меня заметят.
Наконец увидев галерею, я достала телефон. Пусть думают, что я тут оказалась случайно. Можно поглядеть на каталог, прикинувшись, что я богатая иностранка в поисках шедевров для клиентов; хотя нет, пальто в катышках и белый гвоздик в носу меня выдадут.
Давай же, Дебора!
За широкой витриной стояли две скульптуры из матового стекла — сложно определить их форму и значение. Может, это рулон туалетной бумаги, скатившийся, подскакивая, по склону? На белых стенах висели картины — абстрактная живопись, конечно же. В глубине зала две женщины в костюмах и на шпильках разговаривали. Одной на вид было лет сорок, блондинка с короткими волосами. Другая выглядела моложе: на её лице выделялась рубиновая помада. Она повернулась и заметила меня.
Я помахала ей.
Помахала. Кто-нибудь, позвоните в психушку!
Она не обратила на меня внимания и вернулась к разговору. Вздохнув с облегчением, я уже собиралась удрать, как вдруг вспомнила про зеркало. Должна же быть хоть какая-то причина. Моя мама не спятила. Если она пишет этот номер, значит, должна по нему позвонить, но не может — не осмеливается.
Хочу знать правду.
Ногами из мягкой карамели я переступила порог. Внутри было тепло. Атмосфера стояла настолько артистичная (тишина, материалы), что мне казалось, я шагаю по золотому паркету — своими крестьянскими топтунами.
Я замерла посреди галереи, как морковка под землёй.
Обе женщины говорили на иностранном языке. Может, по-русски? Вдруг телефон блондинки зазвонил. Брюнетка подошла ко мне.
— Здравствуйте, — ответила на звонок блондинка.
— Э-э-э… вы берёте на работу?
Кожа брюнетки выглядела идеально: бледная, светящаяся. Уложенное гладкое каре. Я на её фоне была похожа на старого моряка. Она натянула улыбку:
— Нет.
— Я нашла ваш номер телефона у себя дома. Мама написала его на листочке, то есть на целой кипе листочков, и мне стало интересно зачем.
Откуда вдруг этот словесный понос?
— Она художница?
— Нет.
— Уборщица?
— Нет.
Спасайся, Дебора, беги, беги!
— Послушайте, я не знаю. Может, она прочла статью о галерее: о нас сейчас много пишут, мы подготовили выставку одного модного литовского художника. Хорошего дня!
Я чувствовала себя карпом в агонии: открывала рот, закрывала, снова открывала.
— И вам, — ответила я золотому паркету.
Но брюнетка уже отвернулась.
Когда я добралась до дома, всё вокруг плыло, ноги разболелись. Мне захотелось смыть всё это унижение в душе — ледяном, чтобы наказать себя за глупость. Я постояла перед злополучным зеркалом.
Изидор радостно толкнул меня задом.
В четверг вечером я получила эсэмэску от Виктора.
Наверное, Джамаль дал ему мой номер.
«Он прилетит завтра в аэропорт Орли (его тётя останется в Ливане по делам), поедем встречать?»
Я сомневалась: а вдруг он притащится со своей возлюбленной? К тому же он избегал меня до каникул, что вдруг изменилось? У месье прошли месячные?
Вечером мама запекла в духовке бутерброды с сыром; квартира наполнилась запахом масла, жареного хлеба и расплавленного сыра.
Отец объявил, что уезжает на две недели делать репортаж.
Я заглянула в толковый словарь: там нет статьи, в которой слово «репортаж» значит «адюльтер».
Так что забью на вопросы.
И отвечу «да» Виктору.
Глава одиннадцатая
Позабыв обо всём, Дебора мчится на свидание
Виктор назначил мне встречу на станции Дан-фер-Рошро. Я приехала на десять минут раньше, удивившись, что теорема непрухи отправилась, судя по всему, на каникулы: дождь объявил забастовку. Прислонившись к перилам у метро, я достала книгу: «Такая загадочная, далёкая, умная… Немного помады, и нет образа чувственнее». Карри — моя наставница.
Пришлось нахмуриться, чтобы сосредоточиться: какая-то блондинка в сапогах, облепленных стразами, вдруг почему-то решила, что мир должен узнать всё о её жизни: «Ну так вот, парень говорит мне, что скидку на куртку не сделает, а я ему: подождите, тут же написано — пятьдесят процентов на все товары; может, эта куртка не ваш товар? Этот идиот что, думает, у меня молотый кофе вместо мозга?» Короче, вынуждена признать, в какой-то момент Виктор Гюго проиграл эту битву. С книгой в руках я задумалась, вслушиваясь в долгую вереницу звуков вокруг.
— Привет… Похоже, интересная книга! — крикнул Виктор, показавшись из пасти метро.
Он чмокнул меня, прикоснувшись к щеке трёхдневной щетиной, на удивление мягкой.
— Да не, просто тут одна девица ждёт кого-то и… Вот он, в десяти сантиметрах от меня, стоит, наклонив голову немного вправо — у него и правда один глаз темнее другого.
— И я… Пф-ф-ф, забудь. Я купила билеты на всех.
— Ты просто идеальна. Разве что зубы немного испачкались в помаде, если могу позволить себе замечание, — добавил он, нахмурившись.
Я недоумённо уставилась на него, как вдруг Виктор потёр пальцем свой резец.
— Вот тут!
И снова теорема сыграла злую шутку там, где её не ждали. Стараясь не поддаваться разочарованию, я спохватилась и стыдливо протёрла зубную эмаль, а потом, даже не задумавшись, выставила напоказ всю челюсть, будто в просьбе вытащить застрявший кусочек салата.