Чуж чуженин (СИ)

Едва ли княжна была бы рада, если помытчик начал бы восторгаться ею, или, ещё хуже, — увиваться. Она не могла не понимать, что подобное внимание наверняка стало бы помехой, более того — опасностью. Но вместе с тем полное отсутствие оного задевало девушку, и она ничего не могла с собой поделать. Кто была Мстислава, если не княжеская дочь и не красавица?
Ей хотелось зародить искру, пробить толстую кожу и коржавое сердце зазимца. Ей хотелось понравиться ему.
  
Все эти мысли тенью от облака пробежали по кромке её сознания, не успев принять ясных очертаний. Мстиша, сама того не ведая, предпочитала полагаться не на думы, а на чувства, и теперь помимо усталости и потерянности ощущала разочарование и неудовлетворённость. Словно мучимая голодом или жаждой, Мстислава испытывала недостаток чего-то существенного, питательного, того, без чего жизнь делалась невыносимой. Она давно не слышала ни похвалы, ни лести, ни слов восхищения.
Между тем лицо Нелюба становилось всё мрачнее. Он окончательно освободил Мстишины ноги и неодобрительно разглядывал их.
— Кто ж так онучи наматывает?
Мстислава перевела взор вниз и поняла, почему Нелюб нахмурился. Её некогда белоснежные, крохотные пальчики покраснели и распухли, кое-где вздувались уродливые пузыри мозолей. Княжна ахнула и, наклонившись, принялась дуть на них, но зазимец только покачал головой. Он сходил за водой и полотенцем и бережно омыл ступни девушки, а потом, едва прикасаясь, стал промакивать их. Стояна и та бы не сделала этого нежнее него, и Мстислава, затаив дыхание, смотрела на суровое лицо зазимца, столь разнящееся с мягкостью его рук. Она разглядывала Нелюба и думала, что, если бы не безобразный рубец, пересекавший щёку и бровь, наружность помытчика была бы вполне сносной. Ещё бы остричь непомерно разросшиеся вихры, так и норовящие закрыть глаза. Ведь глаза, если только не смотрели с издевательской насмешкой, тоже были не самыми ужасными — окаймлённые чёрными прямыми ресницами, поблёскивающие лукавым зелёным огоньком.
Княжна подумала, что ей о нём совсем ничего не известно, тогда как Мстишина жизнь у Нелюба как на ладони.
— Откуда ты знаешь Хорта? — спросила девушка.
Нелюб опять нахмурился и несколько раз моргнул. Растрепавшиеся волосы застили глаза, и он раздражённо потёрся лбом о предплечье.
— Ну вот, пусть теперь на солнышке да ветру подсохнут. — Помытчик отдал девушке рушник и поднялся. Он подошёл к лошади и принялся рыться во вьюке. — Мы с ним вместе выросли, — ответил Нелюб, возвращаясь к Мстише. Он протянул ей красное налитое яблоко и горсть орехов, при виде которых у Мстиславы загорелись глаза. Нелюб сел поодаль и принялся за завтрак куда более неторопливо, чем набросившаяся на еду княжна. Кажется, он считал, что исчерпывающе ответил на вопрос, и не собирался удовлетворять Мстишино любопытство.
— Разве Хорт не из боярской семьи? — громко похрустывая яблоком, удивилась княжна.
Нелюб откровенно хмыкнул:
— Из боярской семьи, и с таким отребьем якшается, к тому ведёшь?
Мстиша, как назло, закашлялась, и зазимец подошёл, чтобы довольно чувствительно стукнуть её по спине.
— Может, изумит тебя это, но и с боярами я за одним столом сиживал и далеко не на гузыни, и самого князя видывал.
— А княжича? — вырвалось у Мстиславы.
На лицо Нелюба упала тень. Отвернувшись от Мстиши, он выудил из кучи валежника длинную палку и, несколько раз примерившись, откинул её в сторону, взявшись за другую. Кажется, эта удовлетворила зазимца больше, и, усевшись на земле и поджав под себя ноги, он снял с пояса нож и принялся её обстругивать.
— И княжича, — ответил зазимец после молчания.
— И каков он? — тихо вымолвила Мстиша, подбираясь и глядя на своего собеседника исподлобья.
— На что тебе? — спросил помытчик, не отрываясь от работы. Лепестки серебристой стружки мерно сыпались ему на колени. — Всё одно, какой ни есть, тебе мужем станет. Если, конечно, успеешь, — хохотнул Нелюб, — а то, глядишь, женится на твоей чернавке. Она, поди, попокладистее будет.
Кажется, эта мысль подняла настроение Нелюбу. Он повеселел и начал негромко насвистывать себе под нос. Мстислава же надулась и запоздало вспомнила о своём обещании больше не разговаривать с помытчиком. Но зазимец даже не обратил внимания на её обиду.
— Отдохнули и будет, пора. — Он подошёл к девушке с длинными полотнищами. — Гляди да на ус мотай, дальше самой придётся справляться.
Нелюб хорошенько натянул ткань и, тщательно разглаживая каждую складочку, стал наматывать онучи на Мстишины икры. На его лице не дрогнула ни единая жилка, так, будто перед ним сидел ребёнок, а не первая красавица Медынского княжества. Мстиша, величественная и хладнокровная, привыкшая навязывать свою волю и повергать в благоговейный трепет, теперь оказалась по другую сторону. Нынче это её бросало в краску, тогда как грудь мужчины у её ног вздымалась ровно и спокойно. Нелюб надел Мстиславе лапти и приладил оборы.
— Сперва будет нелегко, но потом пообвыкнешься. Тут расходиться главное. Вот, держи, — Он протянул Мстиславе получившийся посох. — Вечером рукоятку доделаю. Ну, будем трогаться. Некогда сидеть. А то, глядишь, и правда, обставит тебя твоя девка.
Нелюб снова ощерился своей шутке, которую, кажется, счёл весьма удачной, и Мстиславе не оставалось ничего иного, как подняться и с оскорблённым видом поковылять дальше.
Почти весь день двигались лесными тропами: они были мягче разбитых дорог, да и прохладная тень спасала от палящего солнца. Нелюб не соврал, Мстише и правда стало чуть легче, да и с палкой идти оказалось сподручнее. Но Мстишиных сил хватило ненадолго. Мозоли мучили, ноги гудели, да и, кажется, не было ни одной части тела, которая бы не ныла от боли. Княжна шагала всё медленнее, а расположение духа помытчика становилось всё более скверным.
— Да ты совсем малахольная, — в сердцах сказал он после очередной передышки, на которую путникам пришлось встать, едва они успели пройти пару вёрст с прошлого привала.
Мстиша, потная, растрёпанная, распухшая от комариных укусов, измождённая и голодная, уже не могла, да и не желала сдерживаться.
— Да как ты смеешь, вахлак?! — взревела она так, что Бердяй, мирно подрёмывавший на луке седла, вздрогнул и встрепенулся. — Никто никогда не смел так говорить со мной! — Девушка стиснула кулаки. — Никто не смел унижать меня! Смеяться надо мной!
Нелюб тоже остановился и внимательно посмотрел на Мстишу.
— И чем же я унизил тебя? Правдой?
— Ты знал, что я не смогу идти, и всё равно не нанял телегу! — свирепея, выкрикнула княжна. — А теперь ещё и издеваешься!
— Не смеюсь и не издеваюсь, а что есть говорю. Твоей прытью мы не то, что к Ратмировой свадьбе со служанкой не успеем, а и к рождению первенца, пожалуй, не дотелепаем.
Очередное упоминание дурацкой шутки Мстислава уже не могла снести. Совершенно перестав владеть собой, она что было мочи замахнулась, вобрав в готовящийся удар всю накопленную злость. Но вместо того, чтобы врезаться в щёку, ладонь неуклюже зависла в воздухе. Нелюб на лету перехватил её и теперь крепко сжимал тонкое запястье в нескольких вершках от своего лица.
Всеславна попыталась высвободиться, но у неё ничего не вышло.
— Не рвись, не то больно станет. А теперь меня послушай, — не повышая голоса, проговорил зазимец. — Коли думаешь, что я — твой холоп, которым можно помыкать да остолбухи отвешивать, когда с души воротит, то придётся мне тебя окручинить. Не с таким связалась. То, что до больших ног доросла и ни слова правды не слыхивала, не моя печаль. То, что хилая да неумёха — тоже. Я за тобой нюни вытирать не рядился и в слуги твои не нанимался. — Нелюб выплёвывал слова отчётливо и зло. — До Зазимья дойти я и без тебя сумею, дорогу, слава Отцу Небесному, знаю. И свои несметные богатства мне не сули. Я тебя не бросил не из-за них, а из жалости. Да только тебе такое чувство, поди, неведомо. — Он неприязненно скривил рот. — А если ещё раз вздумаешь руки распускать, то больше меня не увидишь, вот тебе моё вахлацкое слово.