Голливуд истекает кровью (ЛП)

Ей нужно было доверять мне, возможно, даже полюбить меня. Это было бы идеально.
Не то чтобы я ответил взаимностью на любые чувства, которые она могла бы испытывать ко мне. Ей нужно было дать понять, что на эти чувства не было бы никогда ответа.
Эмоция любви для меня была полномасштабной манипуляцией на самом высоком доступном уровне. Что могло быть лучше, чем навязать кому-либо свой образ мыслей? Выполнять приказы от твоего имени? Правда заключалась в том, что люди теряли рассудок, когда слабость любви входила в их организм. Их мораль и убеждения склонялись к другому человеку, потому что они сочувствовали ему на глубоком уровне и слепо доверяли ему. Это было крайне глупо.
Моей матери было бы стыдно за человека, в которого я превратился, если бы она могла видеть меня сейчас. Но она была мертва, в шести футах под землей, покрыта грязью и не могла вершить суд из могилы. Хотя, возможно, она бы там перевернулась.
Я видел, как Пэрис за эти годы выпивала весь этот алкоголь чертовыми литрами, отравляя свой организм почти постоянно. Я не испытывал отвращения к алкоголю, но знал свои пределы и держался за них. Ей не хватало контроля.
Так что, естественно, она бы сократила расходы. Мой дом, мои правила. Я даже подумывал о том, чтобы сделать табличку и вбить ее в стену над ее кроватью, просто чтобы подчеркнуть свою правоту, прежде чем отверг это как ребячество.
Пэрис была искусной актрисой; я бы отдал ей должное. Она была профессионалом в маскировке своих эмоций и довела до совершенства вид, что ей наплевать. Это было похоже на то, что она готовилась к этой работе всю свою жизнь, и теперь она была вознаграждена за это славой, деньгами, как будто это был ее эпилог с самого начала. Однако в ее истории был поворот сюжета, а именно обо мне. Ее маленький разум прокручивал сценарии того, как она смогла бы уйти. Она мало что знала. Мне лучше подавить эту наивную надежду в зародыше.
— Ты хочешь знать мое полное имя? — спросил я, откидываясь назад и небрежно опуская руки на подлокотники.
Персонал покинул комнату, унося остатки еды на кухню, оставив в зале только ее, меня и моих охранников.
— Конечно, — ответила она мгновенно, легкомысленно.
Я был уверен, что она вот-вот набросится на меня. Может быть, у нее были видения о том, как она выбегала из моего охраняемого особняка и обращалась в полицию, чтобы они могли сделать мне выговор.
Однако, к несчастью для нее, у меня были самые важные люди в полицейских управлениях. Они просто запихнули бы ее на заднее сиденье своей машины и привезли ее задницу прямо ко мне.
Ах, как хорошо было быть мной.
— Рейн… Марчетти, — протянул я, внимательно следя за ее реакцией. О, это не разочаровало.
У нее перехватило горло, лицо побледнело, ее карие глаза остекленели от множества эмоций, когда она собрала воедино мужчину, которым я был. Который, по сути, был Богом в этой части страны.
Я заметил характерную веснушку рядом с ореховой радужкой ее правого глаза, необычную, но заметную, поскольку она выделялась на белом фоне. Отличительная черта, которая привлекла к ней мое внимание, когда она стала знаменитой и заполонила СМИ. Для нее игра была окончена прямо тогда, много лет назад. Я просто выжидал удобного момента.
— Марчетти? — пробормотала она.
Ее пристальный взгляд метался по моему лицу, как будто она пыталась выяснить, правдивы ли те слухи, которые ходили шепотом.
Кровь на моих руках, грязные дела, о которых говорили мафиози Марчетти, и какие угрозы мы представляли… в большинстве из них была правда, но слухи, как правило, привносили в свои истории немного вымысла. Видя, что это произвело приличный эффект, напугав людей до усрачки, я пропустил это мимо ушей. Пусть они питались слухами и держались на расстоянии.
Он создал меня по образу и подобию моего покойного отца. К сожалению, он был недостаточно умен, чтобы понять, что это означало, что я перехитрил всех, включая его.
Раймонд Марчетти был воплощением чистой злобы. Он потерял поддержку и доверие своего народа задолго до того, как я удивил его наилучшим из возможных способов — убил его с искренней улыбкой на лице, оборвав его жалкую жизнь. Когда его еще теплая кровь покинула изрубленное тело, я короновал себя поверх его сломанных костей, взяв на себя роль босса, созданную для меня.
 
Я громко свистнул, и мгновение спустя послышался стук гвоздей по твердому полу, когда мои собаки, ни о чем не заботясь, вбежали внутрь. Их звук и присутствие вернули Пэрис к реальности. Она ушла в свой собственный маленький мирок, вероятно, осознавая, в чьей компании находилась.
Мои мальчики обогнули стол, принюхиваясь в ее сторону и обводя ее оценивающим взглядом, нисколько ей не доверяя. Я не винил их; я вырастил своих ротвейлеров, так что их преданность была на моей стороне и на тех, кого я указал.
— Sedersi (Прим. пер. Сидеть), — скомандовал я; собаки мгновенно сели.
— Что это за язык? — она заговорила с любопытством.
Я наблюдал за ней. Она искренне не знала. Интересно.
— Итальянский.
Они сели на страже по обе стороны от моего стула, когда я быстро провел по их головам.
Я вырос, отчаянно желая завести животное после того, как понял, что навсегда остался бы единственным ребенком в семье, но получал отказы на каждом шагу. Неудивительно, что, когда я избавился от своего отца, одной из первых вещей, которые я сделал, было найти уважаемого заводчика и приобрести двух породистых щенков. Они были биологическими братьями и сражались так же сильно, как любили друг друга. Они занимали в моей жизни более высокое место, чем большинство людей. В четыре года мы все еще считали их щенками, но обучение, которое они получили и которому подверглись, позволило им на годы и мили опередить других животных и даже некоторых солдат в моих рядах.
— Я думаю, нам нужно установить некоторые основные правила, — заявил я; в теперь уже тихой комнате было слышно только пыхтение моих собак.
Пэрис быстро посмотрела на меня, затем на обоих моих мальчиков, прежде чем пронзила меня взглядом.
— Как их зовут? — приятная смена темы разговора. Но это продлилось бы недолго.
— Зевс, — я указал на того, кто был слева от меня, затем на правого, — и Арес.
Она поджала губы, пытаясь сдержать смех, и закатила глаза.
— Конечно, такой человек вроде тебя, назвал бы своих питомцев в честь божеств.
— Кто-то вроде меня? — повторил я с явным раздражением в голосе.
Раз, два. Раз, два. Я постучал указательным пальцем по деревянному столу.
Я наблюдал за ней, как ястреб, раздражение клокотало во мне. Как будто в любой момент я мог вскочить и разорвать ее на части. Было безмерно приятно видеть, как она поерзала под моим непроницаемым взглядом, как бы она ни пыталась это скрыть.
Она нахмурилась, пытаясь скрыть то, что подсказывало мне ее тело. Что она была встревожена и совершенно не в себе.
Ты еще ничего не видела, Голливуд.
— Да, — сказала она. — Кто-то вроде тебя, кто верит, что он выше всего и всех. То, что ты говоришь — закон.
Она встала, и стул отодвинулся назад. Ее руки крепко вцепились в край стола, когда она наклонилась над ним. Не то чтобы это имело значение, учитывая, что она была на противоположной стороне стола. Ее маленькая тактика запугивания была в некотором роде милой.
— Знаешь что? Ты не представитель закона, по крайней мере для меня. Я предупреждаю тебя; я сделаю все возможное, чтобы выполнить прямо противоположные требования, которым ты пытаешься заставить меня следовать. Испытай меня, — ее глаза гневно вспыхнули, и я поверил ее заявлению. И все же оно не сработало бы со мной.
Я пытался не расхохотаться; я действительно пытался. Но это было бесполезно. Она удивила меня. Эта женщина пыталась встать лицом к лицу с таким, как я.
У меня не было проблем с тем, чтобы ругать людей за неуважительные слова и тон, которые они использовали по отношению ко мне, но Голливуд… Я бы с удовольствием поиграл с ней, пока мог. Храбрая малышка, наверное, прятали где-нибудь свои метафорические медные яйца. Я бы скоро нашел их и уничтожил.