Аптечка номер 4
— Шутишь?
— Ни разу. Папашка подкупил медкомиссию, оформил документы и двинул на восток. Сеять разумное, доброе, вечное. Через месяц пришло извещение. Погиб при артобстреле.
Зарема смотрела в асфальт и медленно ломала соломинку на маленькие кусочки.
— Кошмар, — не нашел я слова получше. — Дикая смерть.
— Тупая смерть. Свои же заткнули. Кому он там собрался интернационал задвигать?
— Это точно — насчет своих?
— А кто еще? Тело так и не вернули. Из обещанной компенсации выплатили меньше половины. Тётя до сих пор по кабинетам бегает.
До самого вокзала я не сообразил, что ответить. К двадцати двум годам я обзавелся чувством такта, которое удерживало меня от ритуальных сочувственных фраз, и не достиг мудрости, которая подсказывала бы правильные слова в самые драматичные моменты.
Молчание в итоге прервала Зарема. Пересчитав деньги у кассы, она обнаружила, что на билеты не достает, и попросила у меня наличку.
— Электричка через двадцать минут.
— Наши друзья успеют? — поинтересовался я.
— Какие друзья?
— Которые едут на сплав.
Зарема кисло улыбнулась.
— Попытка засчитана, — сказала она. — Еще месяц совместного автостопа, и ты научишься меня веселить.
Мы взяли билеты и вышли на перрон.
— На самом деле я не переживаю насчет его смерти, — продолжила Зарема, как будто и не прерывалась. — Точнее, переживаю, но не в том смысле, что, дескать, погиб любимый папочка, безвременно меня покинул. Человек натурально самоубился.
— Он совершил отчаянный жест, — попробовал я оправдать безумное решение. — Рискнул жизнью ради идеалов.
— Разве так рискуют? Уверена, он даже до фронта не добрался. Как обустроимся в Финляндии, поставлю вопрос о присуждении моему дорогому родителю Премии Дарвина.
Больше эту тему мы не поднимали.
Электричка за час домчала нас до Санкт-Петербурга. В дороге я незаметно для Заремы переложил балисонг из кармана в рюкзак. Поглубже, ближе ко дну.
На выходе из Московского вокзала сердце у меня сжалось при виде рентгеновского аппарата для багажа. Наши вещи исчезли за резиновыми шторками, как за кулисами, и сканирующая лента медленно вывезла поклажу на противоположную сторону.
— Не задерживаемся, — поторопила меня сотрудница.
Пронесло.
Любопытно, у них интроскоп отказал? Или запрещенное холодное оружие на рентгене не отличить от перочинного ножа?
— Новостей из Финляндии нет, — сообщила Зарема.
— Значит, Выборг.
— Нам Финляндский вокзал.
И снова метро, и снова эскалатор к центру земли. В сопровождении машинных запахов и рекламных объявлений, зачитанных артистическим голосом, мы спустились в вестибюль станции Площадь Восстания. Перед нами предстала анфилада из белых проемов, украшенных светящимися дугами. Пышный декор слабо сочетался с крамольным названием.
На поверхности земли мы увидели Ленина с призывным жестом. Вождь мировой революции возвышался на просторной площади, то ли вконец забронзовевший, то ли полный сил и готовый вот-вот возглавить, повести, зажечь.
Глаза Заремы блестели. Ее лицо казалось беззащитным и трогательным. Я впервые застиг ее в таком состоянии.
— Место силы! — воскликнула она.
— Выглядишь счастливой. Словно в Иерусалим попала.
— Дай полюбоваться. Может, в последний раз здесь.
Зарема достала телефон и навела камеру на памятник, чтобы сделать снимок.
— Расскажу тебе историю. Про 1917 год.
— Кажется, я в курсе, кто будет главным действующим лицом.
— И в кого ты такой догадливый? Итак, апрель 1917. Из эмиграции возвращается Ленин. Прибывает сюда, на Финляндский вокзал, и тут же толкает пламенную речь. Долой преступную вой ну, долой лживое правительство. Звучит, конечно, красиво, только слишком радикально. Вой на, конечно, всем осточертела, а ты поди ее останови. Попробуй отрубить башку крупному бизнесу, который везде корни пустил — от правительства до пунктов сбора гуманитарки. Поэтому к Ильичу сначала мало кто примкнул. Это потом придумали, что Ленина с первых дней в Петрограде окружали толпы храбрых сподвижников и за спиной у него стояла монолитная партия. В действительности даже не все большевики разделяли ленинский настрой. Понадобилось объяснять на пальцах.
— Наверное, пришлось быть очень убедительным, — предположил я.
— Еще каким. Представь, против тебя правительство, олигархи, суды, церковь, армейское командование и вдобавок часть твоих как бы идейных сторонников. Зато в конце ты побеждаешь.
— Фанатик.
— Умный лидер и обалденный органайзер. А еще твоя программа лучше прочих программ отражает народный интерес.
Под напором комплиментов вождь стоял на постаменте по-прежнему гордо и невозмутимо.
— Смогли бы мы так же, если б нам выпал шанс? Иногда кажется, что да. Чаще — нет.
И вопрос, и ответ Заремы прозвучали в пустоте.
Рентгеновский аппарат на Финляндском вокзале тоже пропустил багаж без придирок.
В зале ожидания мое внимание привлекли два грозных типа в форме болотного цвета. Поверх рубашек у них шли простенькие броники, на поясе крепилась рация и кобура с пистолетом. Снаряга и форма как будто добавляли годов и солидности. Высокорослые и широкоплечие, типы лениво прохаживались вдоль рядов со стульями и добавляли стресса пассажирам.
— Та самая тероборона, — прокомментировала Зарема.
Очевидно, парни подчинялись губеру, а губер — какому-то отделу какой-то башни Кремля.
— Есть ощущение, что тебя обороняют? — прошептала Зарема.
— Нет.
— И у меня нет.
В дальнем конце зала возила шваброй уборщица. С тряпкой и ведром, она будто проникла сюда из предыдущей эпохи, где не знали роботов-пылесосов и поломоечных машин. Намечавшуюся встречу с тероборонцами уборщица предотвратила, обогнув их по широкой дуге. На изможденном лице женщины мелькнуло мстительное удовлетворение и пропало.
— Не чувствуется, что тетка любит свою работу, — заметил я.
— А дядьки в форме любят?
Я посмотрел на лица «дядек». Там, за показной деловитостью, читалась та же утомленность, не имевшая ничего общего с приятной усталостью, которую порождает удовольствие от созидательного труда.
Мы купили билеты в терминале и вышли на перрон.
— Ты подошвы сотрешь, прежде чем найти человека, который любит свою работу, — сказала Зарема. — Маркетологи и режиссеры, разумеется, будут тебя уверять, что такие люди водятся на каждом шагу, стоит лишь раскрыть глаза. Будут подкидывать заманчивые образы.
— Типа работник «Бургер Кинга», который носит яркую форму и встречает посетителей с широкой улыбкой?
— Да сколько угодно. Заправщик, который полной грудью вдыхает пары бензина и радуется, когда ветерок треплет его волосы в разгар рабочего дня. Кассирша, которая наливает американо из кофе-аппарата и млеет от скромного служения Великому Богу Дороги. Мастер, который ковыряется в капоте и испытывает от починки восторг, сравнимый с восторгом от пройденного квеста. Дальнобойщик, у которого открывается второе дыхание от любимой песни по радио. Сутенеры и менты, которые заряжаются позитивом от плодотворного сотрудничества. И проститутки с потекшим макияжем, которые с наслаждением растягивают сигарету после долгой смены. Если пофантазировать, все это и правда пересекается с реальностью — примерно на пять процентов. Истина же в том, что большинство свою работу ненавидит.
В стороне от перрона за стеклом красовался выставочный ретро-паровоз. Серийный номер 293 крупными цифрами был выведен на кабине машиниста. Зарема объяснила, что на этом легендарном паровозе Ленин, спасаясь от ареста, в августе 1917 бежал из Петрограда в Финляндию. Прикинулся кочегаром. И в этой же кабине главный большевик через два месяца вернулся в столицу для великих свершений.
— Красивая же история? Красивая?
Я признал, что да, красивая.
18
В вагоне скопился десяток тероборонцев, и мы переместились в соседний.
Пока Зарема листала ленту, балисонг перекочевал обратно в карман. Так спокойнее.