Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Пятая (СИ)

— Подъём, герой Арагона, — весело сказал Лёха, — погнали к северным широтам. Там нас, говорят, ждут арагонки с песнями и противниками.
Пока Васюк тёр лицо ладонями и медленно распутывался из под чехла, Лёха уже принимал бодрый доклад от техника. Машины были проверены, масло долито, моторы с вечера обернули брезентом — ночью слегка моросило. На фюзеляже аккуратно белели новые номер идентификации, а за спинкой сиденья у Лёхи был припрятан брезентовый мешок с продовольственным пайком и запасным комбинезоном — на всякий случай.
  
Первым этапом перебазирования морской пары значился аэродром в Валенсии. Он находился как раз в пределах двухсот с небольшим километров от Картахены. Лёху особенно грели воспоминания о тамошней столовой и обеде. В республиканской Испании становилось голодно, продукты дорожали с фантастической скоростью и часто их было просто не достать, так что вопросы пропитания наш герой отказывался пускать на самотек. Да и нормальная заправка тоже была необходима. Оттуда уже планировалось идти уже в саму Лериду.
— Ну что, — крикнул Лёха через крыло, когда Васюк, протёр очки и залез в кабину. — Начинаем наше Великое Перемещение в Пространстве и Времени. Серия лягушачьих прыжков через испанские буераки объявляется открытой!
Моторы один за другим загрохотали, заклубился выхлоп, и вскоре оба истребителя, тронувшись почти одновременно, начали плавный разбег по травяной полосе аэродрома Лос-Альказарес.
Середина сентября 1937 года. Аэродром Альфес, пригород города Лерида.
После вчерашнего вылета организм всё ещё требовал чего-нибудь горячего, крепкого и желательно с настойкой на самогоне. Или лучше просто самогона, настоянного на любой табуретке — лишь бы окончательно согреться.
Врага в небе обнаружить не удалось.
На рассвете прошлого дня они с Васюком поднялись в небо — задание было простое: осмотр позиций и проверка активности противника на фронте. Ничего особенного, если бы не высота. Лёха, в своём энтузиазме поймать наглого разведчика и по наущению командования, решил попробовать подняться на максимальную высоту. Заодно и видно будет всё, как на ладони.
Они нацепили кислородные маски с длинными шлангами, болтающимися у груди, отрегулировали подачу кислорода и пошли в набор. Hispano-Suiza урчал уверенно, словно хищный кот, пожирающий молоко литрами, и тянул самолёт вверх с упрямым постоянством. Две… три… тысячи. После трёх километров высоты температура ушла в минус, и панель приборов стала покрываться изморозью.
Он обеднил смесь — осторожно, шаг за шагом, пока двигатель ещё тянул. Воздух был уже слишком разреженным, и обычная дозировка переливала карбюраторы.
Четыре… Пять… Стало откровенно холодно.
Мотор натужно урчал, будто выжимая из себя последние силы. Звук его изменился — стал натянутым, глухим, с лёгкими перебоями. Каждая вспышка в цилиндрах отзывалась вибрацией, как дрожь в костях уставшего организма. Лёха прикрыл заслонку обдува, чтобы не переохладить масло.
Шесть…
Под пальцами он почти не чувствовал усилия — самолёт словно плыл, отзываясь лениво, неохотно, как будто сквозь кисель. Лёха нащупал триммер и подкорректировал его угол, стараясь немного выровнять баланс и удержать машину от раскачки.
Скорость уверенно ползла вниз, а кабина наполнялась хрустким инеем. Губы под маской задубели, пальцы онемели, но Лёха молча терпел, наблюдая за горизонтом. Самолёт почти не набирал высоту, казалось он держался в воздухе не благодаря, а вопреки законам аэродинамики.
Шесть с половиной…
Мотор стал совсем задыхаться, глотая воздух, наддув просел. Лёха вернул подачу топлива ближе к богатой — и двигатель снова затарахтел увереннее.
Семь тысяч… На семи — стало просто адски холодно. Лёха, сидящий в открытой кабине, за несколько минут оброс слоем инея, как ёлка в зимнем лесу. На очках образовались кристаллы, через которые он теперь смотрел на мир в стиле рождественской открытки.
Он даже удивился, насколько быстро тело перестаёт чувствовать пальцы — особенно когда приходится держать ручку на уровне живота, а всё вокруг обдувается ледяным ветром. Измёрзнув и окоченев, он плавно пошёл на снижение.
Через некоторое время, подобрав по пути зависнувшего чуть ниже Васюка, они вернулись из ледяного ада. Увидев своё отражение в обтекателе, Лёха растянул губы в снежной улыбке и рассмеялся — настоящий Дед Мороз, если бы тот в санях вылетал бомбить франкистов.
Себе под нос он буркнул:
— Пора завязывать с ледяной романтикой. Надо где-то раздобыть закрытые колпаки, пока мы в эскимосов не превратились. Хотя бы с разбитых машин приколхозить…
При посадке они выглядели как два мороженых пингвина. Васюк, окоченев, вообще чуть не навернулся, пока слезал с крыла — ноги не слушались.
— ¡Los chupadores! — крикнул кто-то из механиков, глядя на висящие на шее маски. — Смотрите, сосунки!
Прозвище приклеилось намертво. Механики теперь только так их и звали — Чупадорес, Эй, сосунки! По-доброму, но с такой ухмылкой, что у Васюка каждый раз начинало дёргаться веко.
Со своим уровнем испанского Васюк сначала не понял, что случилось, пока Лёха, уже отдышавшись от смеха, не перевёл ему дословно смысл происходящего.
— Сосунки⁈ — возмущённо запыхтел Васюк. — Это мы-то? Да мы, между прочим, на восьми тысячах летали! А эти…
— А эти — внизу сидят и ржут, — усмехнулся Лёха. — Такая у них жизнь. Весёлая.
И, не удержавшись, добавил с абсолютно серьёзным видом:
— А вот если бы в кислородке летала девушка, то стала бы не Чупадородесом, а настоящим Чупа-Чупсом!
Васюк уставился на него, приоткрыв рот, и явно начал перебирать в голове, не обозвали ли его только что чем-то уж совсем неприличным. Но, поняв, что Лёха просто смеётся, тяжело вздохнул и только покачал головой.
Вот только на следующий раз Лёха твёрдо решил — никаких семи тысяч без нормальной кабины.
* * *
А вчера вечером Васюк пропал. И в прямом, и в переносном смысле. Геройский лётчик, белобрысый, как свежевыпеченный калач, увидел Инессу — маленькую, тёмненькую, с вьющимися волосами фельшера из Минска — и пропал первый раз. Рядом с ним, здоровенным, широкоплечим, эта тоненькая представительница иудейского народа казалась Дюймовочкой, случайно попавшей в грубую компанию лётчиков. Хотя, похоже, попала она туда совсем не случайно.
Они с Васюком мгновенно нашли кучу общих интересов, и уже через десять минут сидели рядышком, тесно прижавшись плечами, и ворковали так интимно, будто еще сидели на соседних горшках в детском саду. Инесса что-то шептала, хихикала, поглядывала снизу вверх, а Васюк сиял, будто у него в глазах поселилась пара прожекторов.
А уже ближе к ночи он, стесняясь, подошёл к Лёхе. Ну подошел — это конечно громко сказано. Подкрался. Физиономия у него отливала малиновым цветом, уши пылали так, что казалось, от них можно было прикуривать, а голос запинался, как у пионера на первой торжественной линейке.
— Мне… эээ… Инесса… ну… там обещала… показать… вид на звёзды… можно я… ну… отойду до утра?
Лёха на него посмотрел с таким выражением, будто хотел сказать: сынок, ты бы ещё разрешения в туалет пойти спросил у командира дивизии. Но вслух только хмыкнул, покачал головой и произнёс:
— Вид на звёзды, значит… Про презервативы не забывайте, когда будете звёзды вблизи разглядывать! И смотри, а то в тебя как врежется астероид!
И Васюк поменял цветовую палитру с малинового на пурпурный, молча хлопнул ртом пару раз, но осознав указание начальства, исчез.
  
Пропал во второй раз.
Лёха, конечно, беззлобно поржал. Сомнений не было, что вид на звёзды у Инесски открывается исключительно из её кровати, причём ни занавески, ни тучи помешать просмотру сериала «Звездное небо», были не с состоянии. Но влезать в личное счастье ведомого он не собирался. Наоборот — даже зауважал, как быстро человек влюбился, уверенно и, судя по всему, без шансов на возврат.