Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Пятая (СИ)

— АтэнсьЁН! Я… МИСМО! ПИСТА! РРАссПИИИзззДО! ХАН-ГА-А-А! ПШШШХ! ПЬЕЕЕ-ддд-РАС… ЭнННаЗона!!! авиОООНЭЭС!
(Автор затрудняется дать точный перевод вылетевшего из динамика, что-то вроде:
— ¡Atención! ¡Ya mismo a pista! Rrrraspado en hangar… ¡Psshhh! ¡Piedras en la zona! ¡ Aviones !
— Внимание! Немедленно на взлётку! Содрано… в ангаре… Пшшш! Камни в зоне! Самолёты!)
  
— Сука бл***ть! — ответил репродуктору Лёха, чуть не плача, стараясь руками стереть с комбеза красно-кровавые полосы от опрокинувшегося на него ведёрка…
Бросив это безнадёжное дело, Лёха прикрыл глаза от солнца кровавой ладонью, размазывая красную краску и по лбу тоже. Он уставился на крышу командного пункта, откуда нападала звуковая волна. Там гордо высился новенький, здоровенный раструб громкоговорителя — похожий на старинный граммофон гигантских размеров.
А на самом командном пункте в этот момент во всю кипела жизнь…
В Лос-Альказарес наконец-то приперли и установили здоровенную американскую дуру. Она была куплена ещё до войны для центрального аэродрома в Мадриде, потом её пытались пристроить в правительственную Валенсии, но, как шутили местные остряки, высокое начальство, заслышав свист, хрип и вопли, падало, закрывало голову руками, а иногда и меняло штаны. И вот эту систему громкой связи производства американской компании Magnavox сбагрили в Картахену. И теперь пытались приучить дежурных и, главное, лётный и наземный персонал аэродрома правильно реагировать на это заокеанское чудо.
— Да ни хрена не работает эта чёртова балалайка гринго проклятых! — обиженно возмущался дежурный, молодой интербригадовец из Аргентины, приехавший воевать за республику. — Как я вам дежурный экипаж вызову!
— Ну-ка подвинься, Мануэль, учись, пока батька жив! — вальяжно произнёс прибывший накануне на аэродром Проскуров, оттесняя местного дежурного от здоровенного полированного микрофона, установленного на подставке.
— Николай! Смотри, как надо! Сейчас мы быстро его… — обратился он к стоящему рядом Острякову. — О! Видишь, Хренов куда-то прётся?
Он встал за микрофон, постучал по нему костяшками пальцев. В ответ из динамика грохнула пулемётная очередь, от которой часть населения аэродрома аж присела, а зенитчики судорожно схватились за каски, в ужасе вертя головами, выискивая противника.
— Эй ты, ХЕР ушастый! — гаркнул Проскуров в микрофон с довольной рожей. А потом, для пущей ясности, потряс всех окружающих своим испанским:
— Э ту, КапХуйо орэХудо!
Над аэродромом зависло напряжённое молчание, казалось, даже двигатели смолкли, поражённые в самое своё механическое сердце этими синхронными колебаниями воздуха. Зато большая часть народа полностью проигнорировала обращение и продолжила невозмутимо идти по своим делам. Несколько человек оглянулись, а трое прекратили поступательное движение, остановились и уставились на командный пункт.
— Ну не вы двое, а вот ТЫ! — прохрипел динамик, надсадно булькая. — Но Отсос дос… ТУ! КапХуйо Орэхудо!
Ещё двое товарищей развернулись и возобновили прямолинейное движение к своим целям, а Лёха, сплюнув себе под ноги, развернулся и поплёлся в сторону командного пункта, пешком через всё поле.
— ммУУУ ве лас Писсуньь Ясс!— Динамик совершил очередное звуковое нападение на аэродром, — Шевели копытами!
— Авиация, — гордо продекларировал Проскуров на командном пункте, — это, брат, про интуицию!
Лёха стремительно сокращал расстояние до командного пункта и нового, пока неизвестного ему приключения.
А на заднем фоне, словно подтверждая эту мысль, система громкой связи производства американской компании Magnavox продолжала булькать, хрипеть и атаковать головы лётчиков акустическими снарядами.
И никто уже не сомневался, что в Картахене она приживётся.
07 сентября 1937 года. Море у юго-востоку от Картахены.
Подвесив под центроплан пару бомб по двести пятьдесят килограмм — ценных, как сказали бы сейчас, дефицитных, которые берегли как золотой запас, — и запихнув в кабины штурмана, пилота и стрелка, только что вышедший из планового обслуживания СБ бодро оттолкнулся от земли своими шасси, весело подпрыгнул и, словно забыв про груз в бомболюке, начал бодро, уверенно и даже с каким-то удовольствием набирать высоту.
От аэродрома Лос-Альказарес, что под Картахеной, он уходил на юго-восток, прочерчивая в небе прямую, как линейка, линию. Внутри советского аппарата за штурвалом сидел Лёха — свежевыловленный на аэродроме и срочно запихнутый на боевой вылет как был: в старом перепачканном краской комбезе, с обляпанными руками и разукрашенным лицом.
Перед входом на командный пункт Лёха не задумываясь вытер рукой рот в попытке избавиться от привкуса паэльи… Лучше пахнуть он не стал, а вот лицо моментально вошло в гармонию с остальным видом героя.
Когда Проскуров увидел его, он застыл в немом изумлении, потом отмер и с затаённым страхом спросил:
— Хренов! Ты кого-то убил, что ли?
Остряков, знающий блудняки Лёхи не понаслышке, тут же подключился к предстартовому инструктажу:
— Ага! Что-то я давно нашего кавалериста не видел… Точно убил! И съел!!! — Николай сделал зверское выражение лица. — Признавайся, упырь, как ты пьёшь кровь невинных кавалеристов!
И вот теперь Лёха привычно вращал такой знакомый «руль от автобуса» — здоровенный железный штурвал, с немного тяжёлым ходом, требовавший вложения силы всей перемазанной ладони и чуть-чуть души. Моторы гудели на спокойном крейсерском режиме, корпус едва дрожал от напряжения, а вибрация от винтов отзывалась в пояснице и седалище как лёгкое предупреждение: не расслабляй ягодицы, командир.
Лёха молчал. Впереди простиралось море. Тихое, синее, пока ещё безмятежное. Направляемый уверенной рукой, самолёт шустро летел туда, в квадрат 57−12 по улитке 8, примерно в трёхстах километрах от Картахены, почти у самого алжирского побережья. Туда, откуда пришла короткая, даже скорее истеричная телеграмма с республиканского крейсера «Либертад»:
«Снова атакован крейсером мятежников „Балеарес“. Требуется помощь авиации. Срочно. Буиса. Алафузов.»
Лёха прочитал её дважды. Потом вместе со штурманом посмотрел развернутую тут же карту, ткнул в нужную точку и махнул рукой — поехали.
Один борт и две бомбы — это было всё, что смогла оперативно выставить республика на помощь двум лёгким крейсерам, семерым эсминцам и трём транспортным пароходам в борьбе с одним тяжёлым крейсером националистов.
Плавно работая штурвалом и прислушиваясь к монотонному пению двигателей, Лёха вспомнил, как в его будущем пятьсот миллионов европейцев просили триста тридцать миллионов американцев защитить их от ста сорока миллионов русских.
Борт поднят, задача поставлена, координаты заданы…
На горизонте уже угадывалась тонкая белая линия — пена над водой. Где-то там, у алжирского берега, сейчас кипела работа тяжёлых орудий, там удирал конвой и грохотала канонада. Там ждали Лёху.
И Лёха, не отвлекаясь от горизонта, лишь крепче сжал штурвал, сжал в узкую полоску губы и, сделав волевое лицо — как на плакате «Родина-мать зовёт», — патетично проговорил вслух:
— Вот зараза, не зря зад чесался три дня назад!
 Глава 6 
 «Май-Гей-эН Фре-рес!» 
Сентябрь 1937 года. Ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес.
Огромный ангар технической службы аэродрома Лос-Альказарес, что в пригороде Картахены, был плотно заселён возбуждённым народом, с энтузиазмом участвующим в митинге — или наоборот, не успевшим во время слинять.
  
Отмытый до скрипа, свежевыбритый, с бинтом на левой руке и совершенно балдёжным ощущением чистоты во всех частях тела, лётчик Хренов с комфортом развалился на ящике у окна и умиротворённо дремал.
Прошло всего несколько дней с момента возвращения из такой, казалось бы, уже далёкой командировки во Францию, а он уже успел разжиться новеньким истребителем и даже слетать на помощь флоту аж к побережью Алжира и, главное, тут Лёха самодовольно улыбнулся, суметь вернуться. Вот только нормально выспаться ему давно не удавалось.