Трудовые будни барышни-попаданки 5 (СИ)

— Колпачок для воспламенения пороха, по-нашему поршень, французы назвали бы пистоном, — задумчиво сказал оружейник. — Слышал, а вижу впервые. Давайте-ка оставим Лизоньку за начальство, а сами прогуляемся.
Лизонька переместилась с книгами и тетрадью за начальственный стол, а мы отправилась в кузнечный цех, точнее на его задворки. Самое подходящее место для испытания карманных огнестрелов.
  
Петр Львович успешно справился с незнакомой моделью, отправив шесть пуль в заиндевелые бревна. Попросил еще патроны, перезарядил, еще шесть раз громыхнул.
— Хорошая штука, — сказал он. — Из всех многозарядных решений — самое лучшее. Для коммерческих потребностей пока не выпускаете?
— Не планирую. Хотела спросить у вас как у лучшего из знакомых мне оружейников: что скажете?
Собеседник задал мне несколько дельных вопросов, в том числе о себестоимости капсюля. Подвел итог:
— Этот пистолет — штука хорошая, но в России будет интересен лишь офицерам на Кавказе и в других местах, где война — вроде питерского дождя. Против толпы с кинжалами пользительно. Умные офицеры со временем начнут убеждать высокое начальство, что надо бы вооружить и нижних чинов. Но не сразу. Путешественникам не особо нужно, страна у нас спокойная. Так что такой инструмент полезен лишь за границей.
Направились обратно. Петр Львович остановился у входа в здание.
— Покурю здесь, чтобы не вредить ребенку дымами.
Я не успела похвалить собеседника за такое прогрессивное мышление, как он продолжил:
— Что же касается пистонного принципа… Откровенно скажу, Эмма Марковна: если бы наш заводской умелец сделал ружье-многострел, да еще с нарезным стволом, что стреляет в шесть раз шустрей нынешнего, и прописал бы порядок, как это ружье клепать много и быстро… Я бы этого умельца, во-первых, поблагодарил. Во-вторых, пошел бы с ним гулять по реке Упе и утопил бы ружье в проруби, а для верности и мастера.
Я еле сдержала смех, вспомнив Мишин опыт с автоматической штурмовой винтовкой. Узнай об этом мой собеседник — пожалуй, отправил бы изобретателя в доменную печь вместе с изобретением.
— Потому что, Эмма Марковна, начальство удивится такому ружью. Но в производство не поставит: дорого в выделке, да и для кого? Слыхал, сейчас в войсках даже егерей стрелять не учат, только шаг, только штык. Чудо-ружье — в музей, а вот схема в музее не запылится. В Джоне Иваныче сразу проснется англицкий патриотизм, и схема окажется в Лондоне. Там в министерствах тоже хватает замшелых пней, но тысячу ружей закажут в Энфилде сразу. Проверят в Индии, поймут превосходство над обычной фузеей, перевооружат всю армию. А там остальная Европа подтянется. И как бы не встретилась наша пехота, с гладким стволом да малым огневым умением, с многострельным и дальнострельным неприятелем.
— Хотела бы возразить, но не могу, — вздохнула я.
— Поэтому, Эмма Марковна, — продолжил собеседник, — не надо ни вам, ни вашему супругу изобретать чудо-ружье. А вот если убедите государя, что в пехоте на первой роли пуля, а не штык, что непревзойденную шагистику надо оставить для дворцовых разводов, а в остальных полках должна быть огневая подготовка раз в месяц. И главное, как появится ружье лучше английского, заказать его надо тысячи две — вот тогда пусть такое чудо появится. Если сейчас — не дай Бог.
Петр Львович говорил страстно, но тихо, как и полагается, когда рассуждаешь о царях. А я молча печалилась. Александра Палыча уже ни в чем не убедишь, разве податься в тайные старцы. Его преемник неравнодушен к технике, но поупрямистей старшего братца.
  
Глава 6
 
— Доченька, помоги мне, пожалуйста!
— Написать этой глупой княгине?
Я кивнула и прибегла к не совсем достойному оружию — умоляющему взгляду.
Мы уже сутки как покинули Тулу и остановились на довольно-таки приличной станции с трактиром и простенькой гостиницей. Клопы погибли, наши спутники легли спать, а мы Лизонькой и Зефиркой сидели при свечах. Дочка только что сдала короткий зачет по грамматике и помогала в эпистолярных трудах.
— Объясни ей, что я не смогла заехать, что ее люблю, уважаю… милая, сама придумаешь.
«…что станет говорить княгиня Марья Алексевна?» Кому-то покажутся смешными огорчения Фамусова, но я понимаю его прекрасно. Как человек, которому иногда что-то нужно от такой престарелой и очень влиятельной княгини. Например, убедить племянника дать вольную лакею, что учился с барином и в шестнадцать лет понимает математику лучше выпускника университета. А племянник артачится. Найти добрые слова для тети — и человек спасен.
Так что, пока крепостное право не отменили, приходится лебезить перед такими вот ЛОМами — лидерами общественного мнения, Марьями Алексевнами.
Лизонька надула губки, показывая, что письмо-то напишет, но как ей неохота! Чтобы оттянуть начало постылой работы, еще раз взяла в руки отложенный конверт, со «знакомым» почерком, адресованный Соляному ведомству. Повертела в руках, пригляделась.
— Маменька, а на обороте карандашом Зефирка нарисована…
* * *
У родителей есть множество ограничений. Например, громко и грубо ругаться в присутствии детей. Даже по собственному адресу. Даже если это полностью заслужено.
Ну скажите, кто мешал мне повертеть злосчастный конверт хотя бы в Туле? Разглядеть подростковый почерк, пусть копирующий почерк отца, но все равно немного детский, неуверенный. И увидеть на другой стороне конверта вполне отчетливо прорисованную собаку, ту самую, что сейчас пыхтит у ног Лизоньки.
Значит, Степа писал под присмотром злых и опасных глаз. Потому-то оставил знак, ничего не говорящий надсмотрщику, зато понятный мне с первого взгляда. И мог ли подумать, что дура бросит взгляд лишь за триста верст от Москвы, когда повернуться и помчаться в Первопрестольную — отдельная история, на несколько дней пути.
Да и будет ли путь легким? Зимняя сказка закончилась этим вечером. Буря на душе удачно дополнялась метелью за окном. Причем тучи наползли с севера, оттуда, куда нам пришлось бы мчаться, если поддаться первому порыву.
Впереди самое неприятное. Прочитать письмо дочке, глядящей на меня с интересом и тоскливым страхом. Вопрос «что там⁈» готов вырваться в любую секунду несдержанным криком.
«Эмма Марковна, надеюсь, это письмо в ваших руках. А если читает не Эмма Марковна, то немедленно доставьте это письмо в канцелярию губернатора, чтобы не соучаствовать в преступлении против государства…»
Я поняла, не по почерку, по стилю — писал Степа. Как всегда, продуманно и спокойно, не по годам. И почти без страха. Хотя прекрасно осознавал: если кто-то чужой вскрыл бы конверт и прочел письмо с таким содержанием, то никуда бы не понес, а расправился с автором — со Степой.
Молочный брат Лизоньки повествовал обстоятельно. Как однажды отец явился в их убогое жилье с корзиной почти забытой снеди и, пьяно улыбаясь, начал раздавать глиняные и деревянные игрушки Мишеньке и Эммочке — младшим братику и сестренке. Как хвастался, что в трактире «Канареечка» наконец-то встретил людей, восхитившихся его почерком и поручивших маленькую работу за большие деньги. Что работу выполнил тут же, в чистом кабинете трактира. Что жизнь пошла на лад.
На другой день Дмитрий пропал. Обычные поиски через дворников и квартального не помогли. А когда маменька собралась в приемную губернатора — все же супруга чиновника, имеющего личное дворянство, — пожаловали незваные и незнакомые гости на двух телегах. Пообещали отвезти к отцу. Эммочка испугалась грубого тона, заплакала. Маменьке велели заткнуть ей рот и пригрозили заткнуть и ей, если задаст хоть один вопрос.
Ехали по ночной темной Москве. Степе казалось, не на окраину, а в центр. Потом всем на головы накинули мешки, экипажи грохотали еще с полчаса и заехали в каменное подземелье. Куда — Степа так и не понял, только слышал днем колокольный звон, разных колоколов, больших и малых. А один звенел так мощно, что его не мог перезвонить ни один другой. Кроме того, иногда был слышен звук пилы.