Кровь в моих жилах (СИ)

— Только вот моя Верочка все против, все отнекивается. Тихая стала, бледная — первые признаки любви!
«А еще тошнота по утрам — точно к любви, причем плодотворной!» — таких рассказов Светлана слышала много. Она знала, чем такое закончится: начнет Лапшина просить вытравить плод или силком тащить в храм женишка. И то, и другое запрещено, да и чисто по-человечески противно.
Лапшина снова поправила платок — она нервничала и пыталась это скрыть.
  
— Я стала следить за Верочкой. Днем она всегда под присмотром — я служанок даже поменяла, чтобы верные были, не купленные.
Веры в Верочку у Лапшиной не было.
— Только кротка и чиста она, как ангел. Ни с кем не встречалась ни утром, ни днем, ни вечером.
— А ночью? — в лоб спросила Светлана.
— Ваше благородие, вот ночью-то… Ночью-то я и заловила её за разговором милым. Под дверьми её спаленки стояла и услышала… — Лапшина замолчала, собираясь с мыслями.
Светлана поморщилась: упырь, инкуб залетный из Европы или упомянутый Синицей змей огненный? Впрочем, не змей — тот по вдовицам в основном, его девицы не интересуют. Упырь скорее — эти любят через форточки пробираться. Не дай Бог, залетный из Европ вампир — очередного международного скандала не хотелось.
— Прилетает к Верочке, к моему ангелу, другой ангел, — уверенно сказала Лапшина. — Дмитрий Ясный сокол.
Светлана, решавшая, как аккуратнее сообщить об упыре, замерла:
— Что, простите? — Такого поворота она не ожидала.
Лапшина подалась вперед:
— Дмитрий Ясный сокол прилетает к Верочке через форточку. Я видела в замочную скважину: светловолосый, глаза яркие, как смарагды, красивый, как ангел.
— Вы имеете в виду цесаревича? — Светлана напомнила очевидный факт: — он же погиб в «Катькину истерику». Десять лет назад. Вместе со всем императорским семейством.
Впрочем, не со всем семейством — слухи ходили разные. Говорили, что старшие дочери уцелели, только попрятались от кромешников, боясь обвинений в язычестве, как обвинили их мать.
— А то вы кромешников да князей не знаете. Не выгодно никому, чтобы цесаревич выжил, а убить мальчонку рука не поднялась. Уже сколько лет говорят, что жив цесаревич, только сидит в тюрьме или заколдован. Я и поняла, что прилетает к Верочке именно он — сюда царская семья часто приезжала. Любили рыбачить тут. Эти места любили. А сейчас аккурат десять лет прошло с гибели царской семьи. Дмитрий Ясный сокол и вырвался из тюрьмы, ищет того, кто расколдует его. Восемнадцать ему исполнилось, как и Верочке. Самое время трон возвращать. Вот он и к Верочке прилетел. Помогите, Светлана Алексеевна. Век вас не забуду, молиться за вас буду. Помогите Верочке и Дмитрию Ясному соколу. Все говорят — грядет что-то. Домовые, банники да овинники попрятались. Нечисть добрая…
Светлана даже вздрогнула от такого странного словосочетания, но Дарью Ивановну ничего не смущало:
— … вся ушла прочь. Грядет что-то. Ведьма тут пророчила: придет семья царская. Я и боюсь, что приедут кромешники и порешат Дмитрия Ясна сокола. Помогите, прошу…
Светлана сдалась под напором Лапшиной, замороченной упырем:
— Конечно, помогу. — Проще самой разобраться с «Ясным соколом», чем развеивать сказки, в которые купчиха истово поверила. — Он часто прилетает?
— Каждую ночь.
— Тогда сегодня и решим все. — Светлана встала и пошла к сейфу, в котором хранились зелья и осиновые колья. — Только, Дарья Ивановна, мне помощь от вас понадобится.
Та все так же истово поклялась:
— Все, что угодно, ваше благородие. Все сделаю, все выполню. Ради Верочки и её счастья.
Светлана достала из сейфа и положила перед Лапшиной пакет с острыми железными лезвиями:
— Во-первых, надо в каждую дверь и в каждое окно, кроме спальни Веры Ивановны, вставить по четыре лезвия. Как в сказке про Финиста.
— Сделаю, — быстро кивнула Лапшина.
— Во-вторых, саму Веру Ивановну, чтобы не мешала разговорам с… Ясным соколом… Нужно усыпить крепко-накрепко. — Разрыв связи между упырем и жертвой крайне болезненный, иногда к смерти может приводить. Дарью Лапшину бы тоже усыпить, но не согласится ведь — она из тех, кто хочет все сам контролировать. Светлана подала Лапшиной небольшой бутылек черного аптекарского стекла. — Выпоите на ночь Вере Ивановне двадцать капель. Спать уложите в комнате без окон — любая кладовка подойдет, главное, чтобы дверь крепкая была. Еще…
Светлана вернулась за стол и, стараясь не шипеть от проснувшейся боли в правой ладони, еле-еле написала требование предоставить городового на ночь в дом Лапшиной.
— Держите. — Светлана протянула бумагу. — Обратитесь в полицейский участок — вам выделят городового.
— Зачем? Не лучше сохранить это в секрете?
— Не удастся. — Светлане пришлось лгать: — если это цесаревич, то после его превращения обратно в человека, надобно его представить властям, чтобы замолчать факт его возвращения не удалось. Городовой именно для этого и нужен: он подтвердит факт превращения Ясного сокола в человека.
Лапшина кивнула, сложила записку и сунула её в рукав платья:
— Тут же схожу в участок, попрошу пристава Громова выделить лучшего городового.
Светлана улыбнулась — кажется, сегодня от хвостомоек никуда не убежать:
— Я приеду к вам ближе к полуночи. Не забудьте: нужно усыпить Веру Ивановну, везде вставить лезвия, кроме её спальни, саму Веру Ивановну уложить спать в безопасном месте.
— Все сделаю, не извольте сомневаться, — сказала Лапшина и, взяв с собой лезвия и бутылек, пошла прочь. Уже в дверях она неуверенно обернулась: — это ведь точно Дмитрий Ясный сокол, да?
Светлана лишь сказала:
— Узнаем. — Оказывается, упырю не удалось до конца заморочить голову Дарье Ивановне.
Лапшина задумчиво кивнула и вышла. В узкую щель закрывающейся двери просунулась девичья рука, и на пороге кабинета возникла та самая корзина со всем свежим с огорода… Дверь тут же захлопнулась, и в коридоре раздался быстрый перестук каблуков — Лапшина еще и бегать умеет. Вот не верят некоторые в искреннюю и беззаветную службу чиновников.
Аромат копченой курицы сводил с ума. Светлана выдержала лишь полчаса, а потом сдалась — обулась, переложила конверт с деньгами из корзины в карман мундира, заняла у Ерофея Степановича целковый под небольшой процент — грош в день, выпросила у него же зонт и направилась в храм. Там точно есть те, кому продукты, принесенные Лапшиной, нужнее, тем более что сегодня положено раздавать милостыню. Сама Светлана никогда и ни за что не опустится до взятки. Только не она. Ей нельзя переступать эту грань, иначе уважать себя она перестанет.
Дождь продолжал лить. От него не спасал даже зонт — порывы ветра быстро намочили мундир. Юбка противно липла к ногам, в туфлях хлюпала вода — тротуары превратились в ручьи. Корзина тяжело оттягивала руку, хорошо, что идти было недалеко. Площадь перед храмом была пуста, только перебежками от храма и до извозчиков, а кто побогаче до магомобилей, спешили редкие прохожие. Даже уличных торговцев едой не было видно. Только мокли на паперти нищие да калеки. Крик юродивого: «Грехи! Грехи наши тяжкие!» протяжно разносился во все стороны.
Светлана остановилась на миг перед храмом, перекрестилась, как положено, раздала на паперти содержимое корзины и робко вошла — каждый раз она боялась, что её оттолкнут и попытаются прогнать. Местный юродивый сегодня её не заметил и не схватил за руку, крича от боли. Сейчас он в одной мешковине на голое тело стоял на коленях и, до красна растирая веки грязными руками, плакал. Хотя быть может это были лишь капли дождя или грязная вода из лужи — он то и дело падал ниц, прямо в лужу перед ним, а потом вставал и снова кричал: «Грехи! Грехи наши тяжкие!» Страшна в России участь провидцев. Не дай Бог иметь такой магический дар.
  
В храме было полным-полно людей. Горели свечи, пахло елеем, людьми, промокшей одеждой и благостью, снова заломившей и так переполненные эфирные каналы в теле Светланы. Она, быстро поклонившись как положено иконе Божьей Матери, поспешила прочь — надо было приходить утром, когда благость еще легко переносится.